www.limonow.de
präsentiert представляет:

9 интервью
с Эдуардом Лимоновым

(1988—2003 гг.)

 

 

Интервью Джону Глэду (15 декабря 1988 года)
// из книги: Джон Глэд. Беседы в изгнании. Русское литературное зарубежье. М.: Издательство «Книжная палата», 1991 год

Интервью Феликсу Медведеву
// в книге: Феликс Медведев. После России.— М.: Республика, 1992.— 463 с.: ил. Ноябрь 1989 года

Интервью Александру Малюгину
// «Юность», №2, 1991 год

Интервью А.Зотикову
// «Искусство кино», №7, 1992 год

Интервью Александру Щуплову и Денису Карелову
// «Книжное обозрение», №18, 1994 год

Интервью Александру Щуплову
// «Книжное обозрение», №50, 1995 год

Интервью Андрею Вульфу
// «ОМ», №3, 1996 год

Маленькая Лимониана (интервью Екатерине Метлиной)
// «Персона», №8, 1999 год

Известный писатель Эдуард Лимонов дал эксклюзивное интервью «Авто-Радио из Красноярска» (Наталье Бурмистровой)
// «Авто-Радио из Красноярска», 1 августа 2003 года

 

 

из книги:

Джон Глэд. Беседы в изгнании. Русское литературное зарубежье.

М.: Издательство «Книжная палата», 1991 год

Интервью Джону Глэду

— Разрешите говорить откровенно. Меня иные спрашивали: «С какой стати вы вздумали у Лимонова интервью брать?!» Я разговаривал с немецким славистом Вольфгангом Казаком, который издал энциклопедию русской литературы. Он сказал: «Лимонова у меня нет. Кому-то он нравится, а мне нет». Какие к вам упреки? Ну, первое — похабщина. Второе, что это реализм, традиционный реализм XIX века.

 

— Собака лает — ветер носит. Это о писателях. Казака я не знаю. Пусть выбирает что хочет, мне что. Я к этому серьезно не отношусь.

 

— А как писатель доказывает себя в эмиграции?

 

— Я себя доказал вне эмиграции. У меня вышло девять книг в переводе на французский. Начал я в конце 1980 года. На сегодняшний день мои книги опубликованы на восьми языках.

 

— А почему это вне эмиграции? Даже внутри эмиграции вас больше читают, чем кого бы то ни было другого. Или для вас это в счет не идет?

 

— Я никогда не пытался быть писателем для эмигрантов и свою первую книгу написал, рассчитывая на публикацию по-английски. Естественно, я не мог написать ее по-английски, поэтому я написал ее по-русски. Но я все равно не думал о русских издателях. Только стечением обстоятельств и сопротивлением американских издателей (сопротивление против нового типа писателя русского, который пишет об Америке, пишет некрасиво, не так, как надо) объясняется тот факт, что «Эдичка» был вначале опубликован по-русски.

 

— Сколько продали экземпляров?

 

— Было по меньшей мере два издания. Во всяком случае, трудно проверить, сколько было. В маленьких издательствах никогда не знаешь. Я подписал свой первый контракт на две тысячи экземпляров. Точно я не помню. Потом я подписал второй контракт без указания тиража.

 

— А как насчет упрека, ну, не упрека, а оценки — «это все-таки традиционный реализм»?

 

— Да, да, я согласен.

 

— Согласен?

 

— Да, согласен. Традиционный реализм, абсолютно.

 

— Но реализм как бы отжил свой век?

 

— Нет, я совершенно не согласен. Вы серьезно считаете, что мы живем во времена модернизма? Нет, мы живем скорее во времена постмодернизма, вдали от всех изысков 30-х годов, и также второй волны формализма 60-х годов. И все равно пишущий мир, пишущая Вселенная вернулась опять-таки к тому же реализму, но только он очень разнообразный.

 

— Для вас пишущий мир — это мир русский, французский или западный?

 

— Я к нему отношусь (к русскому миру) с большим презрением. То, что пишут мои приятели, друзья и соотечественники, меня совершенно до сих пор не трогало. Возможно, что-то пишется, я не исключаю такую возможность, какими-то молодыми людьми, которых до сих пор не видно, и, может быть, даже опубликовано, но я до сих пор не читал ни одной книги, которая бы меня как писателя остановила и заставила сказать: «Да, вот, черт возьми, как здорово, и я хотел бы написать это». Нет, не было таких русских писателей, за последние лет тридцать я ничего такого не видел, к сожалению. Все, что меня интересует, и все, что вызывает во мне в какой-то мере ревность, это все опубликовано англосаксонскими писателями, даже не французскими.

 

— Например?

 

— Ну, я не знаю. Я хотел бы написать какие-то несколько глав, написанных, как у Капоте, или несколько его short stories (коротких рассказов). Даже не все, я очень придирчивый. Еще некоторые стилистические вещи, совершенно невероятные даже, у старого Хемингуэя. Я не принимаю почти ни один из его романов, но какие-то страницы я бы с удовольствием написал.

 

— А если я напишу о вас в своей книге, что это Трумэн Капоте русской эмигрантской литературы?

 

— Но это было бы неверно, потому что я не Трумэн Капоте русской эмигрантской литературы и не Генри Миллер, как обо мне после публикации первого романа писала французская пресса и, в конце концов, и американская, и немецкая. Теперь пишут, что Лимонов завоевал свое право быть тем, кто он есть.

 

— Это каждый писатель утверждает!

 

— Да, но право на это надо завоевать, а так как я живу во Франции, гражданином которой я являюсь, то я сужу прежде всего по французской прессе. После первой книги они меня сравнивали с Генри Миллером, потом сравнивали с Керуаком, с Буковским…

 

— С Буковским?

 

— С Чарлзом Буковским, разумеется. Нет, слава Богу, меня с самой первой книги не сравнивали ни с одним из русских писателей, а сравнивали с писателями «Большой лиги», то есть с писателями Нормального Мира, а не мира эмигрантского или мира провинциального, советского мира.

 

— Вы начали писать прозу в Союзе или только на Западе?

 

— Я начал писать прозу в Нью-Йорке, стихи я писал в Союзе. Это часть моей жизни, часть моего творчества, от которого я не отказываюсь, я считаю, что я писал оригинальные стихи, до сих пор не потускневшие со временем. Какое им место надо отдать в русской поэзии, надо ли им отдавать, это не мне судить.

 

— А почему свой сборник стихов вы назвали «Русское»?

 

— По названию одной из поэм, которая была написана в 1971 году,— написанная как поэма-коллаж, написанная какими-то штампами русской литературы. Это немножко ироническое название. Название книги стихов имело смысл потому, что я ее опубликовал опять-таки только в 1979 году и все стихи, вошедшие туда, были стихами, написанными в России. Поэтому я с большой дистанцией назвал ее «Русское». Конечно, я пользуюсь русским языком и, наверное, буду пользоваться им всегда. Правда, есть еще время сменить язык, и первые мои английские опыты — сознательные и несознательные — не так плохи, во всяком случае, я мог бы писать, но, так как я нахожусь во франкоязычной стране, где-то ситуация несколько идиотская — опять же, все равно переведут, зачем стараться? По-французски я, наверное, никогда писать не смогу — это для меня сложный язык. Мировосприятие у меня как-то не принадлежит никуда. Я сам по себе, Россия сама по себе. Африка сама по себе. А русские писатели — ну, и черт с ними. Они мне не интересны, иногда мне даже стыдно за этот неинтерес. Они, очевидно, это тоже понимают, и между нами вот такая ситуация. Я все равно остался один, несмотря на временные дружбы с определенным количеством русских писателей, в том числе с Сашей Соколовым. Мы никогда не были, в полном смысле этого слова, друзьями. Но мы были как бы два аутсайдера в литературе. Сейчас он все меньше и меньше аутсайдер, и я думаю, что в будущем его ожидает определенная слава и место в жизни и обществе как главы определенной школы. Я так думаю. Но я все равно остаюсь аутсайдером.

 

— Ну, вас ваши современники так не воспринимают. Вот Вайль и Генис сказали, я цитирую по памяти: Лимонов и иже с ним… такая группа обязательно должна быть в любом маленьком и среднем российском городке, это как почта или столовая. Я оставляю вопрос качественной оценки, но они тут оценили вас как своего, не как аутсайдера, а именно как глубоко своего, и отсюда может быть и осуждение.

 

— Во-первых, они говорят не о писателе Лимонове, но о Лимонове — герое романа «Молодой негодяй». Во-вторых, Россия и эмиграция — все-таки слишком провинциальны, чтобы оценить и понять, что я делаю. Самую лучшую оценку я всегда получал и буду получать от критики любой иностранной — французской, немецкой, голландской, греческой, черт ее, на всех языках. Я редко имею отрицательную критику. Напротив, на Западе, то есть большинство мира меня воспринимает как надо. И только небольшая часть его, на мой взгляд, сама запутавшаяся, не знающая ни куда идти, ни куда лезть, ни что делать… то есть русская, меня не принимает.

 

— Но получается довольно противоречивое положение: человек, который отказывается от русской литературы, от русской традиции, который пишет с самого начала для заграницы, все-таки пишет по-русски. Вы сколько прожили за границей до того, как написали «Это я — Эдичка»?

 

— Меньше двух лет.

 

— И сколько вам лет было, когда вы уехали?

 

— Мне было двадцать девять.

 

— Но все-таки два года и двадцать девять лет? Это русское должно в большей степени наличествовать?

 

— Речь идет о душе, мы тут говорим о чем? К чему я принадлежу, кто я такой? Это определить никогда не будет возможно до точности. Я вам говорю, что я не русский, и я был и родился таким, какой я есть. Есть люди, которые принадлежат к толпе. Я не принадлежу.

 

— Россия — толпа?

 

— Народ — всегда толпа, здесь тоже толпа. Я пишу свои книги по-русски, но к толпе ни к русской, ни к французской, ни к американской никогда принадлежать не буду. Книга всегда аутсайдер, который ходит среди людей, ходит, все равно ему скучновато среди них. Они меня не любят. Ну, так этим гордиться надо. Многих не любили, как раз самых лучших, вот что доказывает история.

 

— Это не первое мое интервью и даже не двадцатое, и каждый, с кем я говорю, себя считает аутсайдером. Я брал интервью у Зиновьева. Он жаловался, что вся заграница его признала, а русская эмиграция — нет. Горенштейн — то же самое. Синявский тоже считает себя аутсайдером… Если все аутсайдеры, все «вне», то кто же «в»?

 

— Не знаю, Джон, я могу говорить только о себе. Я вам говорю то, что я чувствую, то, что я вижу, и у меня, наверное, оснований куда больше, чем у какого-нибудь Горенштейна или кого бы то ни было. Я думаю, что у Зиновьева есть определенные основания быть аутсайдером. Но в любом случае куда меньше, чем у меня. Я — пария русской или советской литературы, я — пария по множеству причин. Я не могу принять позицию Господа Бога, посмотреть сверху и сказать: да, вот они более аутсайдеры, я менее. На своем аутсайдерстве настаиваю, потому что оно evident — самоочевидно.

 

— Нет, я не оспариваю то, что вы говорите, я просто говорю, что это относится и к другим. Может быть, к вам, пожалуй, в большей степени, чем к другим.

 

— Технологическая революция сделала возможными перемены совершенно невероятные. Сейчас, когда publishing business (издательское дело) становится все более интернациональным, основных авторов в мире считают на пальцах, так же как и художников, и их продают везде. На Франкфуртской ярмарке продается автор сразу в 20 стран или в 25. Вот если взять английских авторов, к примеру Лоуренса Дюрелля, он живет десятилетия на юге Франции, или Грэм Грин например. Никто не называет их эмигрантами, никто не удивляется, почему они живут здесь во Франции и почему они пишут по-английски. Они находятся на расстоянии пары часов лета до Лондона, а я нахожусь на расстоянии 3 часов лета до Москвы, так вот what is the difference (какая же разница)? Никто их не спрашивает: «почему вы пишете до сих пор по-английски? Почему не перешли на французский язык?» Меня спрашивают, и это нелепо. Я уверен, что это все остатки старого восприятия, русский писатель обыкновенно воспринимался вроде китайского писателя, который приехал на Конгресс в кепке со звездой. Я нет. Я родился в Европе. Я европейский писатель. Тургенев всю жизнь жил во Франции, Гоголь жил двадцать лет в Риме. Гоголь был русским писателем. (Как он мог жить 20 лет в Риме и никогда не написать ничего о Риме — это для меня загадка.) Я живу и пишу о том, что происходит во Франции,— я только что издал книгу рассказов в издательстве «Рамсей», которая называется «Les Encidents Ordinaires» («Обыкновенные происшествия»), и там действие происходит где угодно — в Ницце, в Париже, в Нью-Йорке, но не в России. Я живу сейчас в Париже дольше, чем я жил в Москве. Вот факты. Набокова когда-то спросили: кто он, что-то о его гражданстве. Он сказал: я — десятилетний американец. Он имел в виду, что прожил в Америке 10 лет. Вот моя жизнь уже 15 лет вдали от России. 15 лет я человек Запада. Но проблемы face to face (лицом к лицу) с новым миром у меня никогда не было, люди везде одинаковы. Big deal! Language is nothing! (Подумаешь! Язык ничего не значит.) Тут есть что-то другое, куда глубже, проблемы жизни, понимания, и нет страха перед Новым Миром.

 

— «Язык ничего не значит» — это смотря для кого. Мы говорили о Соколове, я не представляю себе Соколова вне русской стихии.

 

— Но я не такой писатель. Я не сказитель, но возможно переводить мои вещи с большим, большим коэффициентом энергии, сохраняя все качества.

 

— Я непременно должен спросить: все ваши книги автобиографичны? Эдичка и есть Лимонов на сто процентов?

 

— Конечно, это автобиографическая книга, безусловно. Я ее писал и жил одновременно — главу за главой, и я ее написал и не вышел из этого периода, к моменту окончания книги и еще год или полтора я был еще этим Эдичкой. Но, как мы все знаем, в каждом из нас, каждое мгновение, сменяется масса личностей.

 

— Но то, что описывается в трилогии, так оно и было? «Эдичка», «Записки неудачника», «Подросток Савенко»…

 

— «Подросток Савенко» — книга чуть сложнее, потому что она отстояла от меня, эту книгу я писал почти через четверть века после событий. Ну да, она автобиографическая, даже до степени того, что я сохранил многие имена, большинство имен, которые помню. А какие-то я просто забыл, так я их заменил. Но книга — безусловно не слепок реальности, это какая-то реальность, как я это понимаю в момент написания.

 

— Ну, разве писатели в этом плане по-другому относятся к своим книгам? Возьмем Набокова, который был довольно скрытный человек. Им руководило ощущение игры. Можно то же самое сказать о Борхесе. В вашем случае я вижу попытку исповедаться. Критик, который будет читать их, который будет отрицательно относиться к ним, скажет, что это эксгибиционизм. Что вас побудило начать писать в 31 год?

 

— Начать писать прозу? Недаром я писал столько лет стихи. Это было единственное мне доступное средство завоевания мира. Не мне об этом говорить — это психоанализ, это чем угодно можно объяснить, но для меня это было важно, это было единственное, что я могу представить Миру. Продать.

 

— Попытка самоутверждения?

 

— Не попытка, а акт.

 

— А если бы вы не смогли эмигрировать?

 

— Трудно себе представить, какова бы была моя жизнь, но я думаю, что в любом случае она бы не была обыкновенной. Я уехал, скорее всего, из-за чувства отчужденности от места, где я жил, от людей, с которыми я находился, из желания найти другую судьбу.

 

— Это понятно, но если бы не удалось? Вы бы все равно писали?

 

— Конечно.

 

— Переход от стихов к прозе был как-нибудь обусловлен эмиграцией или это было случайно?

 

— Я думаю, в новых условиях я оказался сразу под многими стрессами, под ударами шока соприкосновения с новой действительностью, личными какими-то неприятностями, хотя они, может быть, для другого человека ничего бы не значили. Совокупность всех этих причин побудила меня перейти к прозе. В то же время уже можно найти в моих вещах начала 70-х годов элементы перехода к прозе, в той же поэме под названием «Русское» — не в книге, а в поэме, входящей в этот сборник. Она написана совершенно прозовыми кусками. Позднее я написал поэму «Мы — национальный герой». Она тоже написана кусками прозы. То есть это был, очевидно, уже начавшийся процесс, который под действием новых обстоятельств, новой действительности убыстрился. Надо было вместить новый опыт, а старый жанр отказывался вмещать новое. Поэтому я отбросил старый жанр и стал писать по-новому.

 

— Как правило, эмигранты ощущают, что они что-то необычное испытали. Для них — это шок, и они хотят как-то об этом рассказать, и это понятно. Но дело не только в этом. Есть что-то в эмиграции, что побуждает людей писать, и не только мемуары. Среди эмигрантов писателей больше, чем можно было бы ожидать, и не только потому, что многие писатели выехали на Запад. Многие начали писать, уже будучи за границей, и это верно в отношении не только третьей волны.

 

— Понятия не имею. Ничего не могу сказать. Я был уже достаточно известным поэтом в Москве. В моем творчестве последовало продолжение, вообще я начал писать в 15 лет.

 

— Но теперь это главное?

 

— Теперь это не только средство существования, а средство сообщения с Миром, это как угодно. Это естественно.

 

— Это я понимаю. Писатель, лишенный возможности печататься у себя на Родине, хотя бы в чисто коммерческом смысле, это как бегун, который должен бежать на одной ноге.

 

— Я абсолютно не согласен. Потому что я, например, живу во Франции исключительно уже на доходы литературные, уже с самой первой книги, с ноября 1980 года, и не многие французские писатели живут на доходы от литературы, или они преподают в университете, или они работают журналистами в газетах, или всё вместе. Живущих на литературные доходы в этой стране очень мало, несколько сотен человек, буквально. А я живу. И все больше и больше зарабатываю. То есть я считаю, что мои книги очень интересны людям, интересны потому, что они сразу в трех измерениях — об Америке, и о Советском Союзе, и о Франции, о чем угодно. Это широкий мир, это мир современного человека. В 85-м году на франкфуртской ярмарке было продано всего семь французских книг. (Об этом писала газета «Монд».) Среди семи была моя. Я себя считаю писателем интернациональным, какие-то мои книги продаются хуже, какие-то лучше, но почти все переводятся на многие языки и покупаются во многих странах. Здесь во Франции мой первый роман был воспринят именно как опыт жизни европейца в Америке. Шок европейской культуры в соприкосновении с американской. Моя первая книга воспринималась как «Путешествие на край ночи» Селина. Это, так сказать, «европеец в других областях планеты и его приключения». Я все больше делаю денег в совокупности. В Соединенных Штатах мне мало до сих пор платят, меня мало покупают, хотя пресса реагирует все лучше. Например в Германии, с первой же книги, я очень хорошо продавался, и было издание в paper back (мягкой обложке) как в США, так и в Англии.

 

— Как обстоят дела с доходами? В какой стране больше и с какого языка лучше?

 

— Это зависит от книги.

 

— Некоторые писатели мне говорили, что основной свой доход они получают скорее от французских изданий, чем от английских или немецких.

 

— Я продавался лучше всего в Германии. Первые годы большая часть денег шла из Германии.

 

— А теперь?

 

— Это зависит… Вот сейчас я продал издательству «Фламарион» новую книгу за большие деньги. И это только за французские права. Я думаю, что постепенно приобретается какая-то репутация, добавляется одна книга к другой, известность к известности.

 

— А не может ли случиться обратное, что многописание приводит к некоторой книжной инфляции? Солженицын, например, столько написал, что трудно себе представить такого читателя, который бы все это прочитал.

 

— С ним проблема другая совершенно, у него мегаломания историка-философа, претензии перевернуть мир, или что-то там он собирается делать. Он пытается доказать свою точку зрения и, обосновывая ее, пишет безумные книги по полторы тысячи страниц. Я никогда этого не делал и делать не буду. Ни одна моя книга по-русски не превышает трехсот страниц, никогда еще я не вышел за эти пределы. И они, кстати, становятся все меньше и меньше, что доказывает, что я могу выразить то, что я хочу, все меньшим количеством средств. Но его книги разбухают, у него другое дело, он скорее относится к категории социологов, философов, которые почему-то пытаются — неразумно, на мой взгляд,— растрачивать свой талант, пытаются себя уложить в пределы романа. Ему надо писать эссе, а не безумные «узлы» или «колеса». Все это скучно, ужасно скучно и глупо.

Я обычно продаю уже готовые рукописи. Я считаю себя нормально развившимся писателем, то есть я прошел школу поэзии, перешел к прозе, написал первую книгу, очень талантливую и совершенно непрофессиональную, слава Богу. Потом написал вторую, третью. Никто не думал, что я их напишу. Я написал, я преодолел какие-то определенные кризисы, которые, наверное, у всех писателей бывают, и теперь я очень многое могу.

 

— Ну, а если бы вы должны были охарактеризовать себя как прозаика?

 

— Ну, это сложно, я не литературовед, я не критик, я не знаю. Я узнаю, что я делаю, читая критику на мои книги. Тогда я начинаю понимать.

 

— Критика помогает?

 

— Помогает определить себя. Я не знаю, помогает ли она писать или нет. Писать непосредственно — нет, конечно, не помогает, но помогает определить путь, по которому идешь, понимать что-то, даже не глядя далеко на много книг вперед. Но хотя бы определить свое место, кто я такой, хотя бы временно. В прошлом году была статья в «Nation» по поводу моей книги «His Butler's story». Ее автор Эдуард Браун. Я ее с удовольствием прочел, это была не просто журналистская статья.

 

— Эдуард Браун — славист, а не типичный критик.

 

— Не типичный, вот поэтому это и интересно, и он все-таки вышел за пределы славистики. Вот я для себя в этой статье чувствую массу вещей, мне было интересно.

 

— Например?

 

— Например, его утверждение, что две книги американского цикла — «Это я — Эдичка» и «Записки неудачника», и две книги русского цикла — «Подросток Савенко» и «Молодой негодяй», что и в тех и в этих есть определенная позиция, отрицание истэблишмента. Я это знал давно, но он как-то собрал это все вместе и действительно показал, что это всегда позиция антиистэблишмента. Она была у пятнадцатилетнего героя, подростка Савенко, она осталась той же самой у тридцатилетнего, у человека, живущего в Нью-Йорке и служащего у мультимиллионера.

 

— Я помню, Эдуард Браун на конференции по русской литературе в эмиграции в Лос-Анджелесе в 1981 году себя назвал «внутренним эмигрантом»… Почему вы решили жить во Франции, а не в Америке?

 

— Потому что в Америке у меня не было возможности публиковаться, мой первый издатель был французский, поэтому я приехал сюда.

 

— А то вы бы остались в Америке?

 

— Я бы остался в Америке, безусловно, никакого сомнения.

 

— В Нью-Йорке?

 

— В Нью-Йорке, да.

 

— Только в Нью-Йорке?

 

— Только в Нью-Йорке. Я люблю большие столицы.

 

Париж, 15 декабря 1988 года

up

 

интервью Феликсу Медведеву,

в книге: Феликс Медведев. После России.— М.: Республика, 1992.— 463 с.: ил. Ноябрь 1989 года

Интервью Феликсу Медведеву

— И давно вы живёте в этой квартире?

 

— Четыре года.

 

— А раньше?

 

— Жил неподалеку отсюда. А еще раньше снимал квартиру на рю Экуфф, в еврейском квартале, эта улица упоминается в летописях тринадцатого века. Между прочим, и этот дом, где я сейчас занимаю чердак, тоже очень старый, семнадцатого века, запущенный, грязный и дряхлый.

 

— Это последний этаж под крышей?

 

— Настоящая парижская мансарда.

 

— А почему вы выбрали этот район?

 

— В общем-то случайно. В Париже трудно найти подходящую квартиру, цены безумно растут. Этот чердак стоит довольно дорого, 3.200 франков в месяц. Но я люблю этот район, третий арондисмонт Парижа и хотел бы здесь жить всегда. Чердак, конечно, маловат, но зато это центр города. Пользуйся…

 

— А сколько лет вы живете в Париже?

 

— Первый раз я сюда приехал в восьмидесятом году. Из-за книги, из-за своего первого романа «Это я, Эдичка». Французы купили его через посредника, когда я жил еще в Нью-Йорке. Но вскоре я узнал, что мой издатель обанкротился, пришлось срочно прилететь, чтобы попытаться исправить ситуацию. Для меня очень важно опубликовать книгу на иностранном языке. Мне нужно было обязательно использовать этот шанс. И я прилетел. Познакомился с издателем. Как будто мы понравились друг другу. Подписали договор, и осенью вышла моя первая книга на французском языке.

Я снял квартиру, прожил здесь какое-то время, потом уехал в Нью-Йорк, пробыл там месяцев семь, продолжая наведываться в Париж. А с 1983 года я перебрался во Францию, стал жителем Парижа.

 

— Паспорт у вас советский?

 

— Нет, советского паспорта меня лишили в Союзе. Вынужден был его сдать, подписывая отказ от гражданства. Вы, наверное, знаете о таком условии для всех выезжавших из СССР.

 

— Андрей Синявский мне говорил, что у него двойное гражданство.

 

— Синявский выехал по другим мотивам, якобы читать лекции. Он был уже известным человеком, а я из себя ничего не представлял. В момент отъезда я был непечатаемым поэтом, со мной никто не церемонился, поэтому я разделил судьбу огромного числа людей, простых эмигрантов.

 

— Скажите, где вам лучше жилось, во Франции или в Америке?

 

— Я, человек, быстро адаптирующийся к обстоятельствам, жить могу везде. В свое время мне казалось, что в Америке больше возможностей сделать литературную карьеру. Но не удалось. Сейчас в Штатах я печатаюсь, меня переводят, вышло три книги, но не Америка открыла Лимонова. Там я стал издаваться после книг, вышедших в Германии, Голландии, в других странах. Но в 1977 году, когда я предлагал американским издателям свой первый роман, мне отказало приблизительно тридцать пять издательств. Представьте себе: показали от ворот поворот. Что мне было делать? И вот тогда я приехал в Европу в поисках издателя. Сколько сил я приложил в Америке, чтобы выучить английский язык, научиться на нем писать. А приехал сюда — и снова пришлось переучиваться. Но я одолел французский, теперь и говорю, и пишу на двух языках. Говорят, это неплохо у меня получается. Правда, пишу в основном публицистику, писать романы по-французски и по-английски пока для меня сложно.

 

— Таким образом, альма-матер для вас стала Франция. Она породила вас, признала, дала имя?

 

— Да, в определенном смысле. Правда сказать: Франция — это слишком общо. Я бы уточнил, меня «открыл» французский издатель Жан-Жак Повер. Он очень известный и необычный издатель для этой страны. Ему я обязан многим. Возможно, любой другой французский издатель меня бы никогда не купил, но Повер совершенно исключительный человек и издатель. В свое время именно он выпустил первое полное собрание сочинений маркиза де Сада. Он издавал Андре Бретона, антологию черного юмора, сюрреалистов, Жоржа Батая, очень сложного французского писателя. Да, с первым издателем мне повезло.

 

— Вы верили в то, что вам все-таки повезет? Ведь несколько лет у вас ничего не получалось, вы были на грани отчаяния?

 

— Да, три года я мыкался с готовым романом. Но отчаяния не было, у меня другой темперамент. Я никогда не впадал в депрессию, не паниковал. Наоборот, неудачи вызывали во мне злость, здоровый азарт, придававший силы и уверенность. Еще в Америке я нашел себе серьезного литературного агента и потом никогда не терял веры в свою книгу. Мало того, параллельно я писал вторую. Писал, искал издателя и знал: пусть меня не хотят, но я пробьюсь.

 

— Вы злились на кого-то конкретно или это была злость вообще?

 

— Это была злость против косности американского книжного бизнеса, против ханжества. Американские издатели с удовольствием печатали массу бездарных книг советских диссидентов, направленных против советского режима, всяческих там разоблачений. Такое вообще легко писать, но я считал, что моя книга обладает большими художественными достоинствами, что она талантливее, чем многие русские книги, печатаемые на Западе. Я был для них новым типом русского писателя: не диссидентом, то есть активным антисоветчиком, и не советским писателем, то есть я не был никем из тех, кого они признавали. Я был просто писателем, чем и горжусь. Разобраться со мной для них было сложно. Я не могу сказать, что все отказавшие мне издатели посчитали книгу антиамериканской, но я уверен, что многие расценивали ее как антиамериканскую, хотя никакой социальной задачи я перед собой не ставил. Я писал о любви, о потери любви, но, конечно, без показа каких-то социальных условий Америки я обойтись не мог.

 

— Кто вам дал этот первый успех? Как это все выглядело: отзывы, в прессе, деньги, чувство уверенности?

 

— Была очень хорошая пресса, не всегда, правда, точная. Здесь не то что в Советском Союзе, здесь нет крупных литературных критиков. Были отзывы в журналах с большими тиражами: в «Экспрессе», в «Ле Монте», в «Либерасьоне», хотя это скорее не литературная критика, а как бы анонс о выходящей книге. Не это влияло на читателей. Деньги? В первый год я получил их достаточно, так как издатель посчитал мою книгу перспективной. Но я выбивал свои деньги. Я торговался с французским издателем, и мне удалось получить более или менее сносный аванс. Хотя это были не те деньги, которые платят в Советском Союзе. Думаю, это было куда меньше, но первое время аванс меня спас, давал возможность держаться на плаву, а потом мало-помалу стали поступать гонорары. В течение года-двух медленно, медленно пополнялся мой кошелек. Деньги стали поступать от продажи книг, от их издания в разных странах. Особенно хорошо пошел «…Эдичка» в Германии и в Голландии. Продали около восьмидесяти пяти тысяч экземпляров. Для Запада — это большой тираж, тем более для автора, никому не известного. А потом я написал вторую книгу, и так пошло.

 

— Вы считаете себя писателем на злобу дня?

 

— Я считаю себя писателем и социальным и политическим, но не идеологическим. Вот в чем разница. Так или иначе политика всегда замешана в литературе, в любой крупице жизни, в каждом дне нашего существования…

 

— Что вы написали и издали?

 

— О, массу книг… Книгу под названием «Ля гранд эпок», в журнале «Знамя» она называлась «У нас была великая эпоха». Это десятая моя книга, изданная во Франции. «Русское» — первая книга стихов. Роман «Это я, Эдичка», потом «Дневник неудачника», «История его слуги» — три книги на американскую тематику. Эти все вещи написаны как бы в жанре автобиографического романа. Четвертая книга называется «Подросток Савенко», французское название «Автопортрет бандита в отрочестве». Вышла в 1986 году. А написал я ее в начале 1983-го. Это первая моя книга на советскую тему — описание жизни рабочего поселка 1958 года, в то время мне было пятнадцать лет. В книге мало политики. В ней не интеллигентский взгляд на реальность, а взгляд подростка, рабочего подростка, живущего среди людей его же социальной категории. Книжка получилась одновременно и живая и жестокая. Да, в полном смысле политики там нет, во всяком случае, если она и есть, то не в лоб, как это бывает в произведениях советских писателей. Моей целью было написать о занятиях, о жизни этого подростка. Действие двух основных сюжетов происходит 7 и 8 ноября 1958 года. Герою нужно достать деньги, чтобы повести любимую девушку в компанию. Что из этого выходит? История проста, как мир: подросток грабит столовую, напивается. Но благодаря простому сюжету, действие которого происходит в течение двух дней, удалось показать довольно плотный кусок жизни.

 

— Вы не пытались на французском языке писать стихи?

 

— Нет, не пытался. А на родном языке, вы знаете, у меня издан сборник «Русское». Вообще хочу сказать, что я потерял интерес к сочинению стихов. Но что касается французского, недавно у меня вышел сборник рассказов «Обыкновенные инциденты». На русском языке не издавался. Это рассказы о том, как я работал в Америке на разных совершенно безумных работах. Масса смешных конкретных эпизодов, порою почти сюрреалистические истории. Например, одна повествует о том, как я попал в разрушенный страшный район Нью-Йорка — Южный Бронкс. Я был в белом костюме, с 22 тысячами франков, с документами в кармане. По ошибке я сел не в то метро и попал в какую-то военную выжженную зону. Ночью, глубокой ночью. Следовало бы немедленно вернуться, но мне казалось, что знаю дорогу, и я заблудился. В рассказе ни крови, ни явного ужаса. Но есть скрытый ужас. Ужас проявляется острее всего в обыкновенных вещах. Одетый как будто бы для посещения театра, я оказался в жутком месте, как бы в Бейруте.

Рассказов у меня много. Они составили бы несколько сборников. Всего же я издал около сорока книг в разных странах, каждый год у меня выходит приблизительно по пять книг. Вот на днях еду в Голландию, на презентацию новой книги. В Греции выходит третья книга.

 

— Эдуард, слава о вас в СССР, во всяком случае, в окололитературной среде, бежит впереди ваших книг. Ваших романов не знают, стихи живут только в устном исполнении. Мне, например, их читал бард Евгений Бачурин. Кстати, великолепное у вас стихотворение «Кропоткин». А фамилия ваша, да еще довольно необычная, скандально известна, как и то, что вы обшивали советских московских классиков литературы, что вашей женой была Елена Щапова, ныне графиня де Карли, что вы автор многих экстравагантных выходок. Что вы сами об этом думаете?

 

— У меня есть определенный имидж и писателя и человека, и я всегда старался его культивировать. Не все мои книги автобиографичны, но то, что я использую себя в качестве персонажа книг, добавляет к этому имиджу ажиотаж. Читатели смешивают автора и его героев. Потом надо учесть, что первая моя книга была все-таки необычная. Это история русского человека в Нью-Йорке. Никто из русских писателей, когда-либо живших на Западе, не вживался в него таким образом, как я. И это моя заслуга. Да, никто не вживался в Запад до такой степени, чтобы чувствовать себя как рыба в воде. Чтобы быть практически здешним. Мне удалось написать очень странную книгу, разбивающую массу присущих русской литературе табу. Например, табу секса. В книге много шокирующих сексуальных сцен. В книге я опрокинул табу языка, язык героя и автора совпадают. В романе живет язык улицы, а у нас до сих пор такое не принято. Вот почему в советских публикациях чистят все «скверные» слова. А между тем я никогда не стремился писать такими словами, я их употребляю только тогда, когда в них есть необходимость. Так же как и необходимость в сексуальных сценах. Я не вводил их ради самого факта, нарочито. Если употреблял ругательства, то в этом была писательская надобность, мои герои — резкие люди, поставленные в тяжелые жизненные обстоятельства. В этих обстоятельствах они не изъясняются профессорским языком, они разговаривают нормально, как русский народ обычно разговаривает в быту, и заменить этот жаргон на арго было бы глупо.

Да, мне говорят: в твоей книге есть шокирующие эпизоды. Да. Определенная экстремистская вульгарность романа «Это я, Эдичка» обусловлена ситуацией: герой потерял любимую женщину. И от этого он бросается, что называется, во все тяжкие. Он начинает искать выход из кризиса, и поскольку любовь его к женщине действительно сильна, он парадоксально-извращенчески находит этот выход в пьянстве, в наркомании и даже в сексе с мужчиной. Надеюсь, что мне удалось выразить чудовищное отчаяние, трагизм такого секса. Вот почему многие эпизоды романа шокируют читателя. Они-то и создают легенды обо мне.

Я не считаю, что совершал какие-то экстравагантные поступки, всегда говорю о том, что меня особенно волнует, максимально честно. Может быть, моя манера высказываться щекочет нервы обывателей.

У меня особая манера представлять себя. В книге «История его слуги» я предстал в костюме слуги. Я действительно полтора года в Нью-Йорке работал мажордомом у мультимиллионера. И в этот дом приезжал Евгений Евтушенко. В истории своей жизни я ничего не выдумываю, она сама по себе достаточно экстравагантна. Без усилий. До сих пор. Недавно, к примеру, на конференции русских писателей в Вене какой-то кретин-англичанин стал говорить мне гадости о России. Я попросил его извиниться. Он этого не сделал, и мне пришлось дать ему бутылкой по голове. Конечно же история эта попала в печать. Вот так и создаются легенды. Но ведь я никого не задирал, я был таким тихим, скромным и спокойным. Меня вынудили на резкий поступок. Иногда следует дать физический отпор.

 

— Как вы понимаете патриотизм?

 

— Вот перед вами патриот. Я всегда был патриотом и никогда не скрывал этого. В моих милитаристских устремлениях, я считаю, нет ничего зазорного. В отличие от многих русских, попавших на Запад, я России никогда не стеснялся. Скорее чувствовал определенный комплекс превосходства по отношению к Западу. Что же касается России, я всегда исходил из того, что мы — великая нация. Да, когда-то мы захватили земли, так уж это сделали наши деды, и я чувствую определенную гордость за мою родину, за ее историю.

 

— Скажите, ваша жизнь — это комедия, драма, трагедия, фарс?

 

— Считаю, что моя жизнь — нормальная здоровая жизнь. Внутри меня совершенно нормальный стержень. Никакой драмы в своей жизни особенно не вижу. Я из простой семьи, оба моих деда родились в деревне, отец и мать — в маленьких городках. Я родился в городе с населением в четыреста тысяч человек. Отец был солдатом. Мы совершенно простые люди. Думаю, что в моей душе нет интеллигентской истерики, а в моих жилах течет здоровая кровь, которая помогла мне пройти через все дерьмо жизни и остаться, по моим по крайней мере понятиям, вполне благородным джентльменом. Во всех смыслах. С момента моего приезда в Америку в 1974 году и до сих пор стою на той же самой позиции: я считаю неприлично «капать» на свою родину, на страну, в которой родился. И этого не делаю никогда. Хотя многие сделали на этом карьеру. Я немало потерял, может быть, несколько лет жизни, борясь за то, чтобы меня начали печатать, но никогда не позволял себе опускаться. Я сам себе установил моральную норму. Так считаю нужным себя вести. Уже в 1974-м, в сентябре, я написал и напечатал в русской газете в Нью-Йорке статью под названием «Разочарование». Довольно неплохая журналистская статья, практически первая на тему о том, как хреново чувствуют себя на Западе бывшие советские люди. Статью перепечатала «Неделя», и я вылетел с работы.

В мае 1976 года вместе с приятелями я устроил демонстрацию протеста против газеты «Нью-Йорк таймс», которая отказывалась нас печатать. Мы ходили с плакатами, послали письма многим иностранным и американским журналистам. Пригласили и советских журналистов. Но никто не пришел. И советские — ни гу-гу. Но я не озлобился. В 1980 году меня пригласили на Олимпийские игры поэзии. Они проходили в Лондоне. Из многих стран мира прилетели поэты. Я не представлял Советский Союз, но меня пригласили, поскольку ни Евтушенко, ни Вознесенского не пустили в Лондон. Я прочел стихотворение о русской революции. Мы стояли на мемориальных плитах с урнами — с прахом английских поэтов, писателей. В присутствии архиепископа я образно представил публике русскую революцию в виде красивой молодой девушки. Там была строка: «Целую руку русской революции…» Газета «Санди миррор» на следующий день раздала премии, я получил бронзовую медаль. Газеты писали, что, когда господин Лимонов целовал руку русской революции, не оказались ли его губы в крови. И снова я был удивлен таким обстоятельством: устроители поэтического шоу пригласили телевидение разных стран и журналисты снимали концерт, но советское телевидение отказалось приехать. И это при том, что я читал стихи о русской революции! Абсурд какой-то!

 

— Вы прожили на Западе много лет. Ваш житейский опыт, как мне кажется, уникален. Что вы скажете об этом?

 

— Опыт, конечно, гигантский, но я никогда о нем не думал, не пытался его сформулировать. Живя на Западе, мне, быть может, сделался доступным взгляд на Россию как бы со стороны, и, наверное, он более объективен, чем у русских, живущих там. И вот я думаю, что русские излишне каются, излишне считают себя хуже других, а свою систему — хуже всех систем на земле, и вообще, все, дескать, у них хуже всех. Но я так не думаю, глупо так думать — другим нациям тоже есть в чем каяться. Русский национальный характер не похож на западный. Да и не надо прямо уж так стараться быть похожим. К этим вещам я отношусь спокойно. Всегда очень гордился тем, что я русский, но никогда у меня в отличие от других советских писателей, оказавшихся на Западе, не было комплекса неполноценности. У них комплекс неполноценности по отношению к Западу, а у меня, наоборот, комплекс превосходства.

Конечно, много говорят о Сталине. Я, помню, участвовал в телепередаче «Право на ответ», которую вел Мишель Поляк. И я сказал: оставьте в покое нашего Сталина, у вас был кровавый деспот Наполеон, он угробил миллионы людей во всей Европе. Вы позволяете себе иметь в своей истории такого деспота. А нам вы не позволяете, вам можно все, а нам ничего нельзя.

 

— Полагаю, вы не сталинист?

 

— Нет, конечно. Сталин — тиран, но я считаю, что иногда тиран бывает и полезен, потому что помимо своей воли он сплачивает людей в переломные моменты истории.

 

— Но человеческие жертвы? Разве их можно оправдать?

 

— Неизвестно еще, что лучше. Вот Франция с ее Петеном — страна, которая четыре года была союзником Гитлера, и об этом, я вас уверяю, французам забыть нелегко. В подсознании у них сидит определенный комплекс неполноценности. Да, Россия потеряла миллионы людей, но у нее хотя бы совесть чиста. Да, русские варвары, а «цивилизованный» человек не хочет воевать с агрессором. И вот он сдается на милость агрессора. И я при выборе между маршалом и генералиссимусом все-таки предпочитаю генералиссимуса Сталина против маршала Петена.

 

— А тогда есть ли, по-вашему, выбор между Сталиным и Брежневым?

 

— Я считаю, что моральное осуждение истории, прошлого в известном смысле бесполезно. Противником Сталина надо было выступить в 1950-м, а сейчас, когда от мертвого деспота ничего не осталось, критика Сталина есть трусость. К истории неприложима моральная точка зрения. Сталин жил в свое время, и оно было тяжелое, другие руководители в то время были не лучше его. Трумэн взял на себя ответственность за две атомные бомбы и за бомбардировки Германии, Дрездена. Мирный договор с немцами можно было заключить в 1944 году, но именно американская сторона настаивала на безоговорочной капитуляции, что добавило миллионы новых жертв. И если разбираться в этом вопросе, то и сегодня можно обнаружить немало «забытых» военных преступников. Черчилль тоже был жестоким человеком. Так что не надо…

 

— Вы считаете себя русским, французским или американским писателем?

 

— Естественно, я русский писатель, живущий во Франции. Например, известный английский писатель Лоуренс Даррелл живет на юге Франции уже лет тридцать, другой известный английский писатель, Грехэм Грин, живет в Ницце четверть века, если не больше. И никто их не спрашивает: вы эмигранты или нет? Живут себе и живут.

Почему нам всегда хочется именно у русского писателя обязательно определить его политическое лицо?

 

— Вы никогда не задумывались над судьбами известных французских писателей, родившихся в России, но живущих во Франции?

 

— Вы имеете, по-видимому, в виду Анри Труайя и Натали Саррот? Что я думаю о них? Оба они буржуазные писатели. Правда, к Анри Труайя я отношусь лучше, но Натали Саррот — абсолютно лабораторная дама. Ужасно пугливая, трусливая, на мой взгляд, не связанная ни с Францией, ни с Россией. Да, пишет по-французски, но это орфография и грамматика, а не литература. У нее никакой социальной позиции, она не живая, она писательница-экспонат для музея, для архива. Труайя тоже не из храбрых. Я активно участвую в жизни этой страны: печатаюсь в самой сумасшедшей газете, пишу для них каждую неделю. Вот она лежит перед вами, называется «Интернациональный идиот». Да, это самая сумасшедшая газета, которая существует. Здесь печатаются самые «плохие» мальчики французской литературы и журналистики. В этом номере две мои статьи. Одна «Портрет Миттерана как Брежнева», вторая — по поводу Берлинской стены.

 

— Расскажите, о чем они?

 

— Я говорю в статье, что Миттеран — это Брежнев, это — предохранитель. Он сберегатель Франции от всяческих перемен. Именно так «оберегал» Россию от перемен Брежнев: ничего не предпринимать, лишь бы сохранить все в таком виде, как есть. Но я предупреждаю, что после восемнадцати лет правления Брежнева произошел взрыв. А это — почти три президентских срока Миттерана, и такой же взрыв во Франции так жахнет после ухода Миттерана, что все полетит вверх тормашками. Таково мое изображение Миттерана в виде Брежнева.

 

— А вы не боитесь здесь, во Франции, печатать такую статью?

 

— Конечно, мне вредит участие в такой газете, вредит моей литературной репутации. Это точно. Вот сейчас вышла моя новая книга, и на нее куда меньше рецензий, чем было раньше. Об этом говорит мой литературный агент, и мои издатели предупреждают, что публикации в этой газете мне вредят. Но я не могу не писать, это тоже часть меня, и я не могу не работать в «Интернациональном идиоте».

 

— Но почему вы не можете печататься в других изданиях, не таких одиозных?

 

— Дело в том, что это единственная газета по-настоящему свободная, не ангажированная. Да, многие газеты свободны, редкие принадлежат какой-то партии, группировке. Но тем не менее для всей прессы существуют общие табу, которые нарушать нельзя. Сама цензура. И только «Интернациональные идиоты» нарушают табу. Эта газета может судиться с кем угодно, с министром культуры например. Она никого не боится. И многие за это против нее. Однако нас читают, и читают все больше: работяги, студенты, школьники.

А во второй статье я рассказал историю Берлинской стены. Очень хорошо знаю эту историю. И считаю, что за Берлинскую стену в ответе не только Россия, потому что создавалась она в обстановке «холодной войны». Доктрина Трумэна состояла в том, чтобы поднять Германию из руин, чтобы Германия служила сдерживающим оплотом против коммунизма. Обо всем этом я написал просто и ясно.

 

— Я чувствую, что вы всерьез увлекаетесь историей современности.

 

— Я много читаю, и когда мне нужно на какую-то определенную тему писать статью, я быстро знакомлюсь с необходимой литературой. Дома или в библиотеке. Библиотека тут же, на моей улице, довольно часто ее посещаю.

 

— Вы читаете русскоязычную прессу, газету «Русская мысль» например?

 

— Нет, не читаю. Когда-то я работал в нью-йоркском «Новом русском слове» корректором. До тех пор, пока, как я вам уже рассказывал, меня не попросили уйти. Так что я хорошо знаком с закулисной жизнью эмигрантских газет. К тому же трудно объять необъятное. В том числе и советскую периодику, советские книги. Я читаю только в том случае, если мне советуют что-то не пропустить. А быть в курсе всего практически невозможно. Когда стали кричать о романе Рыбакова «Дети Арбата», я его тотчас достал. Читать не стал, но перелистал. Роман на меня не произвел впечатления. После всего, что здесь, за границей, было издано и напечатано на эту тему, а это буквально горы, в том числе и «Архипелаг ГУЛАГ», роман Рыбакова мне показался бедным. Написано профессионально, но как-то безжизненно, затянуто, нудно.

Я вообще не люблю книги проблемные, когда проблема решается в лоб. Да, конечно, варварство — выселять народы: чеченцев, крымских татар, но все это было в совершенно другую эпоху, когда были другие нравы, другой миропорядок. Сейчас, сидя в «цивилизованных» креслах, легко обвинять людей тридцатых, сороковых, пятидесятых годов. Но у них не было нашего опыта. Посмотрим еще, что оставит после себя перестройка… А что, если она прославится как эпоха упадка?

 

— Читали ли вы роман Василия Гроссмана? Как реагируете на новые имена в литературе? Например, на Татьяну Толстую?

 

— Гроссмана не читал. Прочитал два рассказа Толстой. Старушечий стиль, областные приговоры, плачники. Это не для меня. Вообще в современной русской литературе много провинциального.

Бурями своего времени меня выбросило на западный берег. И вы знаете, я не считаю это трагедией, как пишут о нас советские журналисты. Я считаю, что писателям полезно пожить в чужих странах. Они приобретают более широкое понятие о жизни, о людях, приобщаются к опыту других культур, расширяют свой горизонт. Их время от времени надо «выбрасывать» из своей страны, чтобы они не были провинциальными. Любое изгнание полезно.

 

— Вы считаете, что русская словесность провинциальна? Если да, то в каком смысле провинциальны Валентин Распутин, к примеру, или Белла Ахмадулина?

 

— Валентин Распутин пишет о простых людях, о людях деревни, Сибири, и я говорю не об этом. Я имею в виду провинциальность духа, слащавость во многом и русской литературы, и в особенности советской, современной литературы. Это — литература во многом адаптированная для юношества и стариков читателей. Могут сказать, что здесь была вина цензуры, которая не позволяла литературе быть такой, какой она должна быть. И это, по-моему, трагично. Почитайте ваши книги, посмотрите ваши фильмы и спектакли. Все очень слащаво, наигранно, искусственно. Через дорогу переводят какого-нибудь слепого, люди совершают какие-то непонятные и никому не нужные подвиги и поступки. А кругом нищета и по-настоящему великие проблемы жизни. В этом ханжество литературы, искусства. И еще: почему ваши писатели пишут, но не используют, боятся использовать все богатство русского языка.

 

— Вы, конечно, имеете в виду ненормативную лексику?

 

— И ее тоже. Ведь это тот язык, на котором говорят и нынче, да еще и в большей степени, чем вчера, живые люди. Послушайте, как говорит народ: это крепкая, живая, грубая, но настоящая речь. Так чего же ее бояться?! После публикации знаменитых книг Селина во Франции не стали же все писатели изъясняться матом. Так же как и после выхода в свет «Тропика Рака» Генри Миллера.

Понимаете, вы своего читателя делаете провинциальным. В журнале «Знамя», к примеру, в повести «У нас была великая эпоха» сокращена сцена детского секса. Но это же смешно. Моему герою четыре года, и то, что он делает,— это проявление функции детского любопытства. И вот в контексте традиционного ханжества русской литературы это коробит. Еще раз подчеркну: русский народ — это крепкий, могучий, здоровый народ. И литература русская должна быть могучей литературой реальной жизни.

 

— Как же быть с вашим романом «Это я, Эдичка»? Ведь там, простите, много такого, к чему наш читатель просто не подготовлен?

 

— Да, принесший мне известность, переведенный на многие языки роман в обозримом будущем не будет напечатан в Советском Союзе. К сожалению, я это понимаю.

 

— Честно говоря, еще несколько лет назад я не мог себе представить, чтобы у нас напечатали «Лолиту» Набокова. А сейчас, смотрите, вот-вот выйдет в свет.

 

— Но вы не забывайте, что Набоков — старый джентльмен, родившийся в 1899 году и писавший на изысканном, почти академическом языке. И в «Лолите» нет никаких особых неприличностей. «Лолиту» легче издать сегодня в России, нежели мою книгу.

 

— Эдуард, какие-то моменты вашего отъезда из Советского Союза мне известны. Но все-таки расскажите об этих мотивах и обстоятельствах.

 

— Шел 1973 год, когда я почему-то решил жениться, и непременно с венчанием. С моей Еленой мы выбрали для этого Брюсовскую церковь рядом с улицей Горького. Явилось туда огромное количество московской богемы, контркультуры, дипломатов. Мы дружили со многими дипломатами. Жизнь в Москве была скучная, и нас, молодую пару, охотно приглашали в гости на рауты, приемы, вечера. И вот ровно через неделю после венчания к нам домой явились три человека и попросили меня поехать с ними. Надо заметить, что московской прописки у меня не было. Я и уехал из России в тот день, когда кончалась моя временная прописка на один год. Так вот, вызов в милицию был лишь поводом для проверки паспорта. Со мной поговорили, отпустили, а на другой день вызвали на Лубянку. Выяснилось, что они хотели, чтобы я поставлял им сведения о Венесуэльском посольстве, куда мы частенько ходили с женой. И не просто ходили, с послом Бурелли мы были личными друзьями. Бедного Бурелли потом отчасти из-за нас тоже выжили из Москвы.

 

— Как же вы познакомились с послом?

 

— Однажды кто-то повел нас на вечер в посольство, предварительно спросив, не боимся ли мы. Мы не испугались. В посольстве было весело, раскованно, все танцевали, было много шампанского и все такое прочее. Нас с Еленой представили послу, и мы подружились.

Так вот, меня стали вербовать. Я отказался. Я сказал им, что мой отец работал в НКВД, потом в МВД и завещал мне никогда не связываться с вашей организацией. Наша семья, сказал я, свой долг Родине заплатила. Не хочу, и все. Мне еще с детства внушали, что стучать — это плохо, гадко. Если бы они мне предложили по-серьезному: «Дорогой товарищ Савенко-Лимонов, мы хотим направить вас в академию КГБ», я бы, наверное, пошел. Но стучать, быть какой-то шестеркой — отказался. Тогда мне подсунули бумагу о моем выселении из Москвы, катитесь, дескать, к такой-то матери в Харьков. Я подписал эту бумагу и собирался было уходить. Но тут меня остановили и говорят: «Знаете, наш большой начальник предложил, почему бы Савенко-Лимонову не уехать за границу. Насовсем». Я говорю, куда же я уеду, я ведь не еврей и жена моя не еврейка, у нас нет никаких формальных оснований для отъезда. «Мы вам советуем заполнить анкету на выезд,— сказали мне,— препятствий чинить не будем». Тогда, поразмыслив о том, что раз уж на меня положили глаз, я решил, что покоя мне не дадут. Уезжать, конечно, не хотелось. Я ни в чем не участвовал, не был, не состоял, жизнью был очень доволен. Только что женился на женщине, которую любил, зарабатывал какие-то деньги шитьем брюк, писал высокооцениваемые специалистами стихи, имел массу друзей, знакомых. Не собирался я никуда уезжать! И вообще никуда не собирался из Москвы. Правда, где-то внутри сквозило любопытство: что там у них за бугром происходит, на другой стороне глобуса? Но я понимал, что русскому человеку это любопытство осуществить невозможно. Мы понимали, что нас все равно никуда не выпустят. И тут мы с Леной решились — поедем. Тем более что уезжали друзья, художник Бахчанян со своей русской женой, Юрий Мамлеев, писатель. КГБ выбрасывало из страны «чуждые» с их точки зрения антисоциальные элементы.

…Мы прилетели в Вену. Поскольку мы не евреи, еврейские организации от нас отказались. Мне хотелось закрепиться в Вене: там жили мои знакомые, одна из них австрийская социалистка, работавшая когда-то в австрийском посольстве в Москве. Она переводила мои стихи. В Вене я получил за публикации какие-то деньги. В общем в Австрии мы задержались на пару месяцев. Но что делать дальше? Куда ехать? Для меня это было чисто эмоциональная проблема, я хотел ехать в Англию. В Америку не тянуло. Но для того чтобы поехать в Англию, надо было ждать восемь месяцев. Англия официально не принимала, у меня должен был быть австрийский вид на жительство. Советская выездная документом не считалась.

Жена очень страдала, в Вене было холодно, мрачно и пусто. Деньги кончались. Тогда мы поехали в Рим. Там было по крайней мере теплее. В Риме мы и приняли решение: ехать в США! Четыре месяца проверки американскими властями, и нам разрешили выехать в Нью-Йорк.

 

— То есть на отъезд из страны вас, как я понимаю, спровоцировали?

 

— Никаких конкретных поводов покинуть родину у меня не было. Мы не думали уезжать.

 

— Эдуард, я заметил, что в эмигрантских кругах, за исключением, пожалуй, Синявского и Розановой, к вам какое-то резко негативное отношение. С чем вы это связываете?

 

— Я никогда не любил всю эту публику. Считаю их, за редким исключением, глупыми и бездарными жертвами, беспринципными жополизами. И это мое право так считать. Они пресмыкались перед новыми властями. Особенно так называемые лидеры эмиграции. Вспоминается случай, когда немецкое издательство «Фишер», уже приняв мою книгу, вдруг отказалось ее публиковать. Как я потом узнал, вмешались какие-то люди из эмиграции. Что я им сделал плохого?! Ничего, просто им надо было выслужиться. Это факт. Мне было страшно обидно. Это было в самом начале моей литературной карьеры. Между ними и мной действительно какая-то биологическая, классовая ненависть. Я думаю, что мне мстят за то, что я всегда держался в стороне, за мою жесткость, самоуверенность. Исключение составляют лишь Андрей Донатович Синявский — умный, интеллигентный человек, такой исчезающий тип русского интеллигента, и Мария Васильевна — женщина незаурядная, с сильным характером. К ним у меня отношение особое, теплое. Вы знаете, переворот Горбачева положил конец многим здешним карьерам. Мода на диссидентство прошла. Те, кто процветал на эмигрантской теме, сейчас горят. А я выстоял и в эпоху диссидентов, выстою и сейчас. На меня не повлияют никакие изменения политического климата. Я продолжаю оставаться писателем.

 

— Скажите, почему ваши родители носят фамилию Савенко, а вы Лимонов?

 

— Лимонов — это псевдоним, «партийная кличка». Много лет назад в Харькове была у нас такая литературная игра. Мы были все очень молоды. Среди нас был известный художник, бывший литгазетовец, проживающий ныне в Нью-Йорке, Вагрич Бахчанян. Он и является автором моего псевдонима. В этой игре мы давали друг другу имена-прозвища. Кто-то там был Буханкиным, кто-то Одеяловым, такие нелепейшие, смешные имена. Бах, так мы звали Бахчаняна, придумал мне Лимонова. Так это прозвище стало моим псевдонимом и литературной фамилией. Что называется, прилипло.

up

 

«Юность», №2, 1991 год

Интервью Александру Малюгину

— Эдуард, вы уехали из Союза в 30 лет, прошло 16, вы снова в России — что изменилось?

 

— Оказывается, я многое подзабыл. Оттуда, с Запада, все в России мне казалось как-то меньше, мягче, уютней. И жизнь здесь, и люди, и проспекты, и площади. Теперь, попав сюда, я удивился всем этим размерам, этой «ледяной немецкости». Пожалуй, это главное.

 

— Из Америки вы переехали во Францию. Для русскоязычного писателя где лучше жить?

 

— Я думаю, тут нет никакого правила. Французы, благодаря своей истории, истории своей литературы, безусловно, принимают куда более широкий диапазон литературы. С другой стороны, литература занимает у них строго определенное место. Писателю многое позволяется, и в то же время к нему не очень серьезно относятся. Да, есть такой гений — ну и пусть играет себе где-нибудь в углу. А американцы, как и русские, воспринимают литературу очень серьезно, очень в лоб.

 

— Андреи Синявский как-то говорил, что из всех русских писателей вы сейчас самый популярный во Франции.

 

— Ну, если начать себя хвалить, можно наговорить кучу глупостей… Когда я опубликовал там свою первую книгу, то писали в основном лестные вещи. Одна мне запомнилась особо, вроде того, что «у русских наконец-то появился нормальный писатель». То есть не политизированный, просоветский или антисоветский, а просто писатель.

Сейчас я издал уже свою десятую за 9 лет книжку на французском языке. В принципе каждая из них встречалась довольно дружелюбно. Бывали, конечно, исключения, кто-нибудь в «Фигаро» писал вещи неприятные. Но сейчас, как ни странно, меня стали хвалить и левые, и правые. И «Юманите», и «Фигаро». С другой стороны, американская критика на мой первый роман была в свое время уничтожающей. Неприятная и как бы снисходительная, что ли. Впрочем, и отрицательную критику надо уметь использовать во благо. Если критик выйдет из себя — тогда он напишет помимо своей воли что-то хорошее. Из рецензии на мой первый роман в газете «Вашингтон пост» со страшным названием «Русская месть» я тиснул на заднюю обложку второй книги следующие слова: «Лимонов выступает против приютившей его страны с яростью, которой позавидовал бы Ленин!» Это было сказано великолепно!

 

— Вы уехали со знанием языков?

 

— Я уехал, по извечной нашей русской лени, без всякого языка, зная что-то вроде «гуд бай» и «о'кей». Но выучил, потому что надо было жить и выживать, общаться с людьми, зарабатывать деньги. Английский знаю основательно, пишу на нем. Через шесть лет пришлось выучить французский.

 

— С русской эмиграцией общаетесь?

 

— У меня есть несколько приятелей, среди них есть и русские, но в основном я всегда старался держаться подальше от этого гетто. Замкнутое кольцо людей, вместе живущих, вместе пьющих,— от этого масса негативных вещей происходит. Впрочем, так с любой небольшой народностью. В США испанцы живут точно так же.

 

— По какому принципу русская эмиграция сейчас расколота? По идейному, национальному?

 

— Если раньше почти все, за редким исключением, эмигранты были антисоветски настроены, было немыслимое количество групп и группировок со своими вождями и последователями, то, когда пришел Горбачев, он перемешал все карты, произошло новое разделение. На тех людей, которые, условно говоря, приняли то, что происходит в Союзе, их большинство, и тех, которые стоят «до последнего». Вторые говорят, что все это устроено коммунистами, чтобы обмануть Запад и в основном, конечно, эмигрантов.

 

— У нас по ленинградской программе было показано интервью с вами, снятое еще в Париже, где вы снимались в своей квартире с какими-то агитпроповскими кондовыми плакатами, вы говорили, что вам все это нравится. Сейчас вы в Союзе — и до сих пор сохраняете нежность к этой атрибутике?

 

— Плакаты висят у меня в квартире давным-давно, с начала 80-х. Я всегда это использовал, это метод саморекламы. С другой стороны, когда я жил в России, это было частью оформления моей жизни. Я представитель послевоенного поколения, не видел никаких лагерей, и тоска по всем этим людям в буденовках у меня осталась, тоска по какому-то геройству, какого в мои времена уже не было. То есть до какой-то степени все это честно.

 

— Что пишете сейчас?

 

— Я постоянно над чем-нибудь работаю, часто над многими вещами в одно и то же время. Много сейчас пишу рассказов, и мне все больше нравится этот жанр. Хотя в стране, где я живу, куда легче продать роман, чем книгу рассказов. Но в этом спрессованном жанре мне работать сейчас интересней. Один рассказ — это как бы мгновенный роман.

 

— А все-таки в России будут изданы ваши романы?

 

— В «Знамени» один уже вышел — «У нас была великая эпоха». Другой лежит в издательстве «Радуга». Издадут или нет — не знаю. Вообще множество проблем возникает с моими текстами, поскольку они не табуизированные. Масса каких-то нарушенных табу русской литературы. Выбирать тексты для советской печати — это всегда головоломка, да и странно все как-то. Ведь я никогда не стремился специально писать, скажем, «с матом», эпатировать читателя. Просто большинство моих героев — сильные люди в тяжелых и сложных ситуациях, и они, естественно, часто употребляют так называемую ненормативную лексику. И без этого не обойдешься, так в жизни происходит. Профессора у меня говорят на нормальном языке, моя мама говорит на нормальном, без мата, папа тоже…

 

— Детективы вы стали писать после того, как начали сотрудничать с Юлианом Семеновым в его «Детективе и политике»?

 

— Нет-нет, детективы я писал всегда. Несколько романов, рассказы. То есть не специально в полицейском жанре, а скорее в жанре, как говорят французы, «городских черных историй».

 

— Эдуард, сегодня, спустя 16 лет, как сами относитесь к причине своего отъезда? Достаточно ли серьезной она была?

 

— Честно говоря, это все потеряло значение. Никак не отношусь. Бури времени — такая была ситуация. Единственное, я действительно никуда не собирался и никогда не думал об этом.

К тому же формальных причин для отъезда у меня не было. Просто я попал в одну историю, которая ничего общего не имела с политикой. После моей большой и шумной свадьбы у меня сложился определенный конфликт с органами. Меня много раз вызывали, выслали из Москвы. Мне пытались помочь, многие — от Евтушенко до Эрнста Неизвестного. И тогда ответственные товарищи мне сказали: а почему бы вам не уехать? Одни ваши друзья в Израиле, другие — в Америке. То есть в том смысле говорилось: а что вы, дескать, тут делаете? Ну, я и уехал.

 

— И все-таки какая-то ностальгия, тоска?..

 

— Нет, нет… Я человек гибкий, если хотите, приспособленец. Я везде постоянно думал, что и я имею право на эту землю тоже. В конце концов все мы рождаемся в одном мире…

Вот Милош Форман, приехал — и стал делать такие фильмы! Ну да, ему тоже приходилось нелегко, он долгое время молчал. Или Нина Хаген. Уехала из ГДР и стала одной из самых популярных рок-певиц на Западе. Или Роман Полянский.

Я думал, неужели мы, русские, не можем? Мне хотелось и себе доказать, и другим. Я понимал, что мы, люди из восточноевропейских стран, способны привнести что-то свое, не подражая их искусству, не пытаясь стать американцами. Фильмы Формана никто, кроме него, не снимет. Фильмы Полянского тоже. И Нина Хаген неповторима.

В этом был какой-то азарт. Смогу ли я?..

А когда я чего-то достигал, я всегда вспоминал, как это присуще выходцам «из низов», что меня, возможно, совсем другая судьба ожидала. Моя судьба была — ходить на завод «Серп и молот» в Харькове, где я и работал полтора года сталеваром… Честолюбие мне всегда помогало, оно иногда может быть хорошим мотором…

up

 

«Искусство кино», №7, 1992 год

Интервью А.Зотикову

— Вас, наверное, часто спрашивают о том, почему роман «Это я — Эдичка!» написан матом?

 

— Никакого теоретического подхода у меня не было. Это были самые нормальные слова, которые только и подошли для изображения шоковой ситуации столкновения с другим миром, другой страной. Да еще такой, как Америка, с ее совсем уж… железной цивилизацией. И герою моему, которым оказался я сам, естественно было ругаться, злобствовать, скрежетать зубами. Меня уже тогда какие-то эмигрантские критики упрекали в том, что я написал эту книгу на мате и на советском языке. Но это как раз нормально: ведь это единственный язык, который был мне доступен. Что еще раз доказывает: это честная книга. Я не знаю, достоинство это или нет, но там как раз человек заговорил своим языком. И это был шок для критиков, вернее, лучше назвать их противниками. Нет, ну в западной прессе была и настоящая критика, позднее, но в русской эмигрантской прессе — не было. Они меня встретили точно так же враждебно, как теперь встречает мои даже куда более уравновешенные произведения советская критика, то есть отрицательно. Очевидно, у них общая ментальность. Ведь эмигрантская критика это, собственно говоря, выгнанная из Советского Союза советская критика. А я, к счастью, советским писателем никогда не был.

Я был в России поэтом, и никогда меня прежде не печатали в советских изданиях, ни рубля я от них не получил. Никогда не был членом никакой организации (даже комсомола членом не был), кроме всяких необязательных ассоциаций поэтических — я дежурил с поздними СМОГистами в Москве. Официально к советской литературе я не принадлежал, не читал ее, и ее предрассудки надо мной не тяготели. Я воспитался среди людей русской контркультуры 60-х годов. То есть я из той же приблизительно среды, из которой вышел Бродский. Только он испытал на себе большое влияние Ахматовой, классицизма русского, а мои стихи, например, в свое время кто-то сравнивал со стихами обериутов… В любом случае, я принадлежал к очень, совсем уж задавленной школе. Нет, я не оспариваю свою «советскость» — я прожил в Советском Союзе достаточно много времени. Но я отрицаю, что я советский писатель, и только. Меня не деформировали правила игры советской литературы. Я даже никогда не стремился опубликоваться, как это ни странно,— до 1974 года, года отъезда из Союза. Тогда я просто решил проверить, что мне ответят, и разослал свои стихи по редакциям. А до этого меня вполне удовлетворяло то, что я каким-то образом расту и развиваюсь в поэзии, общаясь с очень крупными, на мой взгляд, творцами контркультуры. Нет, я не лишен желания славы, далеко нет, напротив — я, скорее, амбициозный человек, но у меня не было желания лезть в это такой ценой. Не знаю, что бы со мной произошло, если бы я остался в Советском Союзе,— это большой вопрос,— но я вовремя принял нужное решение, воспользовался ситуацией и сбежал.

 

— А стихи вам тогда с какими словами возвращали?

 

— Ой, много было всего. Называли, помню, немцем, пишущим на русском языке. Очень многих — надо отдать им должное — мои стихи заинтересовали до степени крайнего раздражения. Мне иногда писали ответы на четыре страницы. Может быть, потому что им нечего было делать, сидя в своих редакциях? «Юность» мне в свое время отказала, нынешний редактор журнала Дементьев — где-то у меня был его ответ… нет, я, кажется, уезжая из Америки, сдал его в архив, в Техасский университет. Дементьев, по-моему, написал, что «ваши стихи — не для широкого читателя, они экспериментальные», что-то в этом духе.

 

— Каковы ваши литературные «предки», как вам кажется?

 

— Меня это как-то не интересовало. Нет, ну если хотите, я с удовольствием… Я очень люблю Константина Леонтьева. Его сейчас рассматривают как какого-то философа чуть ли не славянофила, каковым он никогда не был, а был — употребить загаженное слово «патриот» тоже вроде нельзя — но он был великолепный русский человек, который презирал, скажем, Европу за ее мелкобуржуазность. И если бы он сейчас воскрес на один день и увидел, что происходит! — восторжествовал «средний человек», которого Леонтьев так боялся. Он — один из немногих людей XIX века, кто оказался прав в своем видении будущего. У него подчас великолепный стиль. Его романы читать сложно: они очень затянуты и не очень талантливы, но в них есть великолепные экспрессионистские, здесь и там рассыпанные блестки.

Он, как это по-английски, «bizarre genies». А русский гений обыкновенно плоский, и все русские больше любят своих плоских гениев. Когда же у них появляются взрывчатые, «шампанские» гении, вроде того же Леонтьева или Бакунина (и даже Розанов, при всей его маскировке под обывателя, был очень взрывчатый дядя, если уж не гений, то полугений — точно),— тогда русские этих гениев сторонятся, предпочитая им другой тип, как-то: Чехов, Толстой. На мой взгляд, Леонтьев будет входить в моду — это плохо. Но он великолепен, он весь на противоречиях. Плюс все это скреплено его не традиционно русской personality: он любил турок, обожал турецкий образ жизни, исхлестал кнутом французского консула за какие-то прегрешения… Вот если говорить о людях, которые предшествовали мне, я с удовольствием видел бы себя в их компании. Если, разумеется, хватит сил и таланта.

Ну есть и масса западных людей, столь же великолепных. Есть великолепный Мисима, совсем неизвестный в Советском Союзе. Самурай-стоик, ушедший из жизни с невероятным жестом. Есть Оскар Уайльд — пьесы его я не люблю, а вот афоризмы и великолепные несколько статей, скажем «Упадок лжи» и «Душа человека при социализме», это — высшего класса, стопроцентной элегантности. Но вот в России почему-то хотят, чтобы писатель был скучный, серый тип с принципами. Против Толстого возражать трудно, но почему же не допустить рядом и Константина Леонтьева? Ну, сейчас допускают — через сто лет после смерти…

Вот я представляю, в конце концов напечатают мой роман «Это я — Эдичка!» в Москве, и сколько на него будет вылито грязи. Вернее, на меня. Вместо того чтобы радоваться, что среди плоских и правильных, как всегда, талантов есть и такой, младший сын — футболист.

Вот я прочел в «Новом мире» рецензию на свою повесть «У нас была Великая Эпоха», и она меня не удивила, потому что я всегда был уверен, что «Новый мир» — это на самом деле «старый мир». Но удивило меня желание автора рецензии сразу убрать человека со сцены, наклеив на него несколько ярлыков. Вполне «сбалансированная» повесть — и то меня тотчас же обвинили в желании протащить сталинизм, в том, что я пишу свои книги, соответствуясь с обстановкой. Но хотя между моей первой книгой и «Великой Эпохой» лежат четырнадцать лет, уже по «Эдичке» совершенно ясно, почему я могу быть автором повести «У нас была Великая Эпоха»…

Удивительно желание взрослых дядь от литературы тотчас же убить что-то, для них непривычное. У меня есть подобный опыт: время от времени я печатаю свои рассказы в лос-анджелесской «Панораме» — единственная эмигрантская газета, которая меня печатает. Так вот там я могу напечатать рассказ о Франции, но рассказы, основывающиеся на материале Соединенных Штатов, я не могу опубликовать, потому что это им слишком близко, это их реальность. Поэтому они очень обижаются на такие рассказы и всегда аккуратно их отвергают. Ну я и посылать перестал. То же самое и с советскими: они отрицают взгляд кого-либо другого на их действительность, им кажется, что они — держатели самого разумного и самого нужного взгляда.

 

— Вам вообще, наверное, часто отказывали?

 

— Мне отказывали необыкновенное количество раз, и даже до сих пор еще отказывают. Например, от «Великой Эпохи» французское издательство «Альбан Мишель» отказалось. Они в то время, когда покупали эту книгу (это было в 88-м году), как раз бросились на «перестроечную» советскую литературу. Купили Рыбакова и все прочее, и вдруг… я. Им, видно, стало не по себе. Моя литературная карьера вообще была нелегкой, и мне стоило больших трудов что-то напечатать до тех пор, пока я не пробился на западный рынок — на французский, потом на американский. Первая моя книга («Эдичка») вышла только через семь лет после того, как она была написана. Потому что русский писатель должен был быть представлен либо как советский писатель, либо как писатель-диссидент, а я под эти категории не подходил. Пришлось долго бороться, чтобы утвердить себя как такой тип писателя, доказать право на свое видение мира. Так что статья в «Новом мире» не только глупая, но и ложная: якобы все стремились покупать Лимонова, и с коммерческой точки зрения я только и делаю, что стараюсь угодить издателям… Это совершенно противоположно действительности. Сейчас, конечно, с огромным количеством книг, вышедших на разных языках, мне уже легче и издателя находить и легче навязывать свою точку зрения. Но это не мешает тому, что меня многие не любят и здесь, на Западе. За наглость определенную («наглость» — имеется в виду моя независимость).

 

— Владимир Максимов, например, говорит, что вы хотите войти в литературу не с ключом, а с отмычкой, то есть, как я понимаю, добиться успеха запрещенными, шоковыми средствами.

 

— Никаких шоковых средств. Вот, например, в том же «Новом мире» мой критик очень часто ссылается на книгу Мирчева «15 интервью», изданную в Нью-Йорке. Там есть моя фотография, которую я им из хулиганства дал,— фотография была сделана в свое время тоже из хулиганства, для того, чтобы употреблять ее в паблисити к книге «Палач». Там изображен автор (я) в костюме садиста, в кожаных сапогах, кожаной фуражке, и лежащая внизу голая женщина. Ну, вы меня извините, я смотрел множество фотографий советских писателей — так они тоже безумно «сделаны» для паблисити. Вот в «Литературной газете»: сидит Белов в разрушенной избе, выпавшие стекла, он с бородой, в помятой рубашке, на деревянном столе в занозах лежит какая-то… знаете — под стеклом, в раме, много фотографий старых? И он с остекленевшим взглядом, смотрит на них. Это ничем не менее фотография-паблисити, с точки зрения любого специалиста в этой области, чем моя — в садистском костюме. Тем более в моей книге действительно — история одного поляка, сделавшего карьеру в Нью-Йорке в качестве профессионального садиста. Садистского там — только его якобы профессия, а все остальное — социальная история жизни и смерти эмигранта в Америке, моя продолжающаяся тема. Но Белову можно, можно Астафьеву — фотографию его я тоже видел: вдалеке березы, вокруг пейзаж, он стоит у колодца с ведром, в клетчатой рубашке, опять же смотрит вдаль, зори… Вы меня извините — чем мои паблисити-фото более наглые, чем его? В сущности, разницы совершенно никакой. Постановочная вещь, без этого сейчас вообще невозможно книгу продавать: издатель требует. Так что вот: или мы оба пошлые — и Белов с разбитым домиком, и я с кнутом и женщиной, или мы оба невинны, а просто вписываемся в соответствующий контекст.

Конечно, к литературе это уже почти не имеет отношения. Книга ведь делается за письменным столом. А тут уж ничем не поможешь.

up

 

«Книжное обозрение», №18, 1994 год

Интервью Александру Щуплову и Денису Карелову

— Эдуард, когда мы узнали от вашего издателя А.Никитина, что в издательстве «Конец века» выходит ваша книга «Лимонов против Жириновского», поначалу решили, что это розыгрыш. Россия уже привыкла, что после шока, в который ее вверг своими книгами Александр Солженицын, появились книги Эдуарда Лимонова и ввергли ее в новый шок… И вот новая книга…

 

— По-моему, книга называется наилучшим образом. Название «Лимонов против Жириновского» выражает полностью суть книги. Путем аргументов, фактов, цитат, личных наблюдений, основанных на встречах с Владимиром Вольфовичем и работе с ним, я доказываю, что он — делец от политики, политический шарлатан… Я доказываю, что смеяться над ним не следует, так же как и называть Гитлером. Нужно серьезно отнестись к этому человеку, потому что он очень опасен — для страны, для русского народа. Он ни в коей мере не является националистом, и программа его, как ни странно, именно либерально-демократическая. И править Жириновский будет, опираясь на предпринимателя-жулика. Я называю сторонников Жириновского мальчиками-банкирчиками в цветных пиджаках (в отличие от мальчиков Ельцина, которых, кажется, Руцкой назвал «мальчиками в розовых штанишках»). Класс, на который опирается Жириновский,— это мальчики-жулики, которые были обделены Ельциным при разделе пирога России.

 

— Стало быть, вы разрешили загадку, откуда Владимир Вольфович берет деньги для своей партии?

 

— Из контекста моей книги становится понятно, откуда он взял деньги. Я изучаю и подвергаю анализу несколько гипотез, в результате чего становится ясным ответ на этот вопрос. Конечно, нельзя представить копии чеков: у нас в Россию привозят деньги в чемоданах — и следов не остается. Но в книге есть рассказ о том, как принимал Жириновского в Париже мальчик-банкирчик в зеленом пиджаке, как он оплачивал визит его команды в Париж… Очевидно, подобным образом оплачиваются расходы Жириновского и его визиты другими мальчиками в пиджаках других цветов.

 

— Узнав о выходе вашей книги, несколько наших знакомых спросили: а чем отличается программа самого Лимонова от программы Жириновского? Некоторые вспомнили, что вы входили в правительство Владимира Вольфовича (правда, не в качестве министра культуры).

 

— Я работал с Владимиром Вольфовичем около семи месяцев. Уже 22 ноября 1993-го я основал свою партию. Впрочем, истории этой партии в книге нет. Я выступаю в книге как журналист, как аналитик, как писатель. Книга получилась очень живой. Это не собрание цитат. Это живая, разговорная книга с определенной дистанцией. Судьба моей партии и ее программа к ней не имеют никакого отношения. Но, поскольку я считаю себя настоящим националистом, должен сказать, что Владимир Вольфович — националист поддельный, фальшивый. Если применительно к Ельцину и его команде уже несколько лет бытуют кавычки вокруг слова «демократы», то такие же кавычки можно поставить применительно к «националисту» Жириновскому. У Владимира Вольфовича две программы. Одна — для богатых, тех же мальчиков-банкирчиков. Вторая — для бедных, причем это не программа, а способ соблазнения. Первая программа ничем не отличается от программы Ельцина и любой демократической партии: в ней есть и приватизация, и продажа земли. Никто не дал себе труда проанализировать программу ЛДПР. Ну а сеансы «соблазнения» ВВЖ по ТВ напоминают мне старый фильм «Садко», где упитанная баба-птица внушает русским гребцам и матросам: «Спите… спите…» Вот так же бедному населению навеваются грезы о могуществе, величии — в результате безумного «броска на юг», грезы о лучших странах, о пальмах юга… Интересная вещь: в процессе анализа «Броска на юг» я обнаружил, что эта формула была продумана ВВЖ (скорее, глуповатая обывательская теория) — сам он называет ее формулой Жириновского — не для России, но для Израиля. В 1983-м он собирался эмигрировать в Израиль. Сообщение, основано документально на депешах агентств «Рейтер» и «Франс-Пресс». 28 декабря прошлого года Барух Гур, представитель еврейской организации, дал интервью по поводу «дела Жириновского»: так вот, в 1983-м бумаги ВВЖ поступили в организацию «Сохнут» на предмет выезда. В Израиль ВВЖ решил приехать не с пустыми руками — с «формулой Жириновского»… Интересны оговорки ВВЖ, доказывающие (по Фрейду и не по Фрейду!), что его «формула» броска на юг была подготовлена для приезда в Израиль и ехать он решил не с пустыми руками, а с бомбой психологического действия. Например, автоматы производства Ижевского завода у него куда лучше УЗИ, «наши солдаты могут перейти навсегда на летнюю форму одежды» и т.д… По каким причинам ВВЖ не уехал в Израиль, мне неизвестно. Однако я наткнулся на статью о Меере Кахане, знаменитом сионисте, убитом в Нью-Йорке в 1990 году. Так вот, в его понимании великий Израиль — это часть Ливана, часть Сирии, Ирак до устья Евфрата — а Евфрат впадает в Персидский залив Индийского океана! Иными словами, мечта «броска на юг» — мечта сионистская. ВВЖ готовил ее, видимо, для одних целей, а через десять лет вспомнил о ней, быстренько заменил еврейских солдат на русских, УЗИ — на другое оружие… и запустил…

 

— Если программа ВВЖ воплотится в жизнь, к построению какого общества, на ваш взгляд, она приведет?

 

— Эта программа сумасбродная. Она не может быть осуществлена. Не знаю, что именно имеет ВВЖ в виду, когда говорит о выходе к Индийскому океану, какую дорогу. В основном он ополчается против Турции, забыв, что и Индия, и Пакистан имеют ядерное оружие. Да и соседние арабские страны не будут сидеть сложа руки и смотреть, как ВВЖ в бронежилете будет проходить к Индийскому океану, чтобы омыть свои сапожки, в то время как его верный телохранитель Владимир Михайлович будет прикрывать своим телом его тело…

Кстати, вы знаете курьезную вещь: ВВЖ посадил своего телохранителя в Государственную Думу — рядом с собою. Так Владимир Михайлович стал депутатом…

Я в своей книге бросаю беглый взгляд на новую фракцию ЛДПР в Думе… Калигула мог сделать своего жеребца сенатором. ВВЖ избрал своего телохранителя, сестру человека, сделавшего о нем фильм, чад, слуг и домочадцев…

 

— Это русская традиция, запечатленная в крылатых фамусовских словах: «Как не порадеть родному человечку?..»

 

— Этот порок называется непотизмом — по имени римского императора, посадившего всех родственников на должности…

Все эти интересные детали читатель почерпнет из моей новой книги. Я не знаю, как называется жанр такого рода. Во всяком случае, не памфлет: это серьезная книга.

 

— Владимир Ильич писал работу «Наши разногласия»… Может быть, это название жанра?

 

— Нет, я не свожу с Жириновским личные счеты и стараюсь максимально удалять себя из книги как политика.

 

— У читателей могут возникнуть вопросы, чем была вызвана к жизни эта книга Лимонова. Начнутся разговоры о неудовлетворенных амбициях и все такое. Ну, а упреки посыпятся со всех сторон…

 

— Думаю, книга вызовет интерес, поскольку, повторяю, это первая в своем роде русская книга без прикрас о политическом деятеле, не оставляющая без внимания никаких сторон его биографии, жизни, партии… Это как бы выведение на чистую воду, как говорят в просторечии. Или обвинительное заключение. Почему я отстранил себя как политика в этой книге? Потому что тема книги — совсем иная… К тому же упреки в зависти, амбициях будут явно несостоятельны: мне самому завидует немало людей. Так что в неудовлетворенном тщеславии меня обвинить трудно. Напротив, я хожу по Москве и маскируюсь, чтобы не узнавали на улицах. У меня избыток известности. Свое первое интервью я дал еще в 1971 году здесь, в Москве. Через год была опубликована первая статья обо мне в испанском журнале «Дестино». Иными словами, меня не заподозришь в желании станцевать брачный танец перед репортерами. Я делаю свои книги лишь в том случае, если сюжет, тема, герой, явление меня возбуждают… И нигде я ни разу не отказываю ВВЖ в таланте — таланте продавать себя. Да он и сам знает, что это его основной талант (о чем недвусмысленно говорит в «Броске на юг»: мол, ни ставропольский медведь, ни уральский не умеют торговать…). Я неоднократно сравниваю ВВЖ с… директором продбазы: по уровню интеллекта и другим показателям он и в самом деле директор продбазы, хотя пытается предстать человеком интеллектуальным.

 

— Здесь Владимир Вольфович показывает себя истинным ленинцем: после Октября Владимир Ильич призывал учиться торговать!

 

— Безусловно, ВВЖ умеет торговать. Он первый наш лидер, умеющий это делать,— и при этом абсолютно беспринципен, как всякий советский человек. Абсолютный самозванец, он в то же время персонаж еврейского фольклора. Эту тему я рассматриваю вне всякого расового контекста, напротив — с симпатией! Я пишу о том, что вне еврейского контекста Жириновский абсолютно не понятен. В коллекции русских типов таких нет, не существует, тогда как в коллекции еврейства подобный тип эксцентричного еврея имеет место быть.

В конце 60-х — начале 70-х у меня был приятель — художник Виталий Стесин (кстати, он жил недалеко от нынешней штаб-квартиры ЛДПР — в Луковом переулке). Он был настолько эксцентричным типом, что ходил летом в меховом пальто и приклеивал к черепу уши клеем БФ-2. Такая вот была у него странность: думать, что его уши слишком далеко отстоят от черепа. Теперь, если вы присмотритесь к нашему Гайдару…

 

— К вашему?

 

— К нашему общему горю,— и присмотритесь к ВВЖ, то заметите, что между ними существует какая-то неуловимая похожесть. Как будто один из братьев — тихий, другой — буйный, но нечто общее, действительно, есть…

 

— Здесь, наверное, надо иметь особое национальное чутье и способности к френологии… Ваши интервьюеры ими не обладают. К тому же от Гайдара — с его голиковской и бажовской родословной — все френологические наскоки с «отстоями ушей от черепа» отскакивают, как кулаки ВВЖ от своего бывшего соратника (памятуя о недавней стычке!).

 

— Вот «МК» от 5 апреля напечатал документ, свидетельствующий о браке отца и матери ВВЖ, из которого явствует настоящая фамилия «сына юриста» — Эйдельштейн. На Западе документы подобного рода печатают давно. Сам ВВЖ в интервью газете «Маарив» говорил, что отец у него еврей и он гордится им. То есть для Израиля он — уже еврей, для России — еще нет.

 

— Да и Руцкой тоже признался в предотсидочном интервью, что у него мать — еврейка… Так что на очереди признаваться Лимонову.

 

— У Лимонова отец — Вениамин Иванович, дед — Иван Иванович, мама — Раиса Федоровна, дед — Федор Никитович. Впрочем, я много раз предостерегал и себя, и других от лобовых выпадов антисемитизма. Мне не важна национальность Жириновского. Важно другое: он лжет, скрывает правду… А кто его отец — японец или другой — для меня не имеет абсолютно никакого значения. А если мы вспомним, что ВВЖ скрывает факт своего членства, в еврейском культурном центре и ведения в нем четырех секций, то есть все основания называть его авантюристом и оппортунистом, то есть человеком, который думает, что в этом мире можно переходить от одних убеждений к совершенно противоположным другим… Иностранные газеты называют его ультранационалистом. Но и это не соответствует истине. Можно процитировать пять-шесть мест из его книги, где он пишет, что национальность не нужна вообще, ее нужно отменить, в паспорте не должно быть графы «национальность»… Номер «МК» раскрывает, почему для якобы националиста Жириновского удобен паспорт без указания национальности.

 

— Если раскрыть Программу национал-большевистской партии, лидером которой вы являетесь, то можно прочитать: «Ты хочешь быть русским? Забудь свою национальность, забудь историю своего мелкого племени, вычитанную из желтых книг, написанных русскими историками, кстати сказать, и — будь русским. Мы никого не оттолкнем. Кровь нам не важна. Мы упраздним национальность в паспорте…» Какому Эдуарду Лимонову прикажете верить?

 

— Как председатель партии я и сегодня стою на этих позициях. В книге вы не найдете никакого противоречия сказанном выше. Речь идет о фальшивости человека: ВВЖ. Эта фальшивость выглядит садо-мазохистски странно, когда он принимает в 1992 году известного американского антисемита, председателя «Лиги защиты христиан» из штата Луизиана — некоего Уоррена. Этот господин — автор книги «Страна СОВ» (Сионистская Оккупационная Власть). В своей книге я цитирую чудовищные отрывки из этого издания, огораживаясь кавычками от непотребных выражений вроде «детей наших гонят в кошерный котел». Если даже ВВЖ всерьез считает себя националистом, разве это обязывает его обниматься с подобными людьми? Мы же читаем в «Соколе Жириновского» отчет об этой встрече под заголовком: «Встреча с хорошим человеком». Объясните, что — это нормально, чтобы сын Вольфа Исааковича обнимался с патологическим антисемитом?..

 

— Вам не кажется, что здесь прослеживается тенденция: стоит человеку начать бороться за возрождение русской нации, как он оказывается Сажи Умалатовой, Игорем Шафаревичем, Виктором Алкснисом, Александром Руцким, покойным Осташвили, здравствующим Дмитрием Васильевым («Память»), Каремом Рашем, полукровкой С. Куняевым… Поведение Жириновского — дань традиции борьбы за русский дух!

 

— Ни Умалатова, ни Алкснис — не евреи, во-первых. И во-вторых, если бы во мне текла еврейская кровь и я был бы зависим от этой крови, как бы я мог обниматься с патологическим антисемитом?!

 

— Во-первых, мы не акцентируем внимание на евреях, борющихся за возрождение русской нации. Слава Богу, в русской и российской культуре столько еврейской крови, что начни производить деление — и останется арап Пушкин. Мы говорим о тенденции: за права русских борются все, кроме русских. И, во-вторых, как быть с «зависимостью от крови», если в программе национал-большевистской партии написано: «Кровь нам не важна…»?

 

— Не пытайтесь, пожалуйста, меня загнать в угол. В моей программе вы найдете определение русского: тот, кто считает язык и культуру нашей нации своей, тот, кто считает своей историю России, тот, кто признает единственное Российское государство,— тот, на мой взгляд, российский человек. Но в моей программе нигде не сказано, что ВВЖ должен быть ультрарусским националистом.

 

— Мы слишком уделили много внимания национальному вопросу… Хотя такой крен можно понять: национализм стал сейчас питательным бульоном в бывшем совке для всех политических и общественных тенденций, движений, явлений… Вернемся к герою вашей книги: чем объяснить ваш выбор? На политическом небосклоне России немало звезд. Вы же выбираете именно ВВЖ. Вы думаете, что за ним уже видно пунктирное будущее?

 

— Я считаю, что ВВЖ — талантливый продавец самого себя. Если у него и есть талант, то это талант не интеллектуальный или политический, а именно талант продавца, умеющего продавать себя. В условиях, когда наша неискушенная публика уже несколько раз попадала пальцем в небо, вы видите в каком состоянии Россия,— я считаю, что Жириновский очень опасен.

Замечу, что в книге достается и многим другим лидерам оппозиции. Противоположная сторона — «демократы» для меня более-менее ясна, интересна или неинтересна, я о ней много писал. В книге «Исчезновение варваров» я давал портреты Шеварднадзе, Яковлева, Афанасьева. Политике посвящена и совершенно свежая моя книга «Убийство часового». За последние годы я насмотрелся на закулисную политику, на закулисы оппозиции, и должен, к сожалению, констатировать, что у нас, как таковой, политики нет, у нас — предполитическое состояние. Даже страны Восточной Европы в этом смысле оказались, если можно так выразиться, «передовее» нас.

 

— Еще бы, мы 74 года находились под властью Советов, а они всего четыре десятилетия.

 

— Очевидно, поэтому! Мы оказались совсем без политического класса. У нас сложилась боярская система, система глав всяких кланов, проще говоря — «паханов» в высоких шапках…

 

— А то и в полупролетарских кепках с околышем!

 

— …которые бегают из лагеря в лагерь.

 

— По обе стороны баррикад?

 

— Боярский класс един. Поэтому у нас и нет границ между оппозицией и властью. Так во времена Лжедмитрия бегали из одного лагеря в другой и присягали то одной, то другой стороне. Сейчас мы имеем таких же новых патриотов. Взять, к примеру, Юрия Власова: вспомните его прошлую карьеру — и карьеру нынешнюю… Иногда боярский класс реагирует честно — вместе со страной. Но он не способен на политическое мышление. А политическое мышление — это как в шахматах: нужно рассчитывать все наперед. Вот сейчас мои статьи против Жириновского напрочь отказался печатать мой соратник по баррикадам Александр Проханов: «Нельзя! Он наш союзник против Ельцина». Я его спросил: «Почему же нельзя? Уверенно говорю: придет Жириновский к власти — и через пять дней вы выйдете на улицы с плакатами «Долой Жириновского!» Зачем же вы ему помогаете?!» Это будет сумасбродная власть совершенно похабного дяди в бедной стране. На ТВ Владимир Вольфович будет 24 часа в сутки. Половину всего времени он будет пребывать за границей, а страна тем временем будет идти ко дну. Будут закрываться заводы, шахты. Удвоится количество лимузинов — одновременно удесятерится количество нищих.

 

— Кстати, если говорить об Александре Проханове: не сработал ли здесь «закон боярского класса»? Все-таки был «соловьем генштаба»…

 

— Да, Александр Андреевич принадлежит тоже к боярам. Но он человек честный, поставивший многое на борьбу. Он не шустрил… Ну, а «соловья генштаба» он получил за романы, поездки в Афганистан. Побывав сегодня на пяти войнах, я тоже могу сочувственно их описать и стать «соловьем» какого-то там штаба. Я не говорю, что репутация «соловья генерального штаба» была Прохановым заслужена или что она негативна. Я говорю о сегодняшней бездарности всей оппозиции.

 

— А в демократическую прессу (хотите закавычивайте, хотите — нет. Эпитет!) статьи о Жириновском не предлагали?

 

— Моя первая критическая статья о ВВЖ называлась «Извращение национализма». Она была написана в феврале 93-го. Многие тезисы моей нынешней книги в этой статье уже развивались. Статью не захотели печатать ни «Московские новости», ни «Независимая газета». Отдал в «Правду» — она пролежала все лето и все равно не была опубликована. В конце концов ее напечатал «Новый взгляд».

 

— Как долго писалась ваша книга?

 

— В конце января я получил заказ от издателя — и уже в первых числах марта она была готова. Работа заняла пять недель.

 

— Социальный заказ?

 

— Издательство не социальный организм. Заказ послужил толчком к тому, что я оформил в книгу все мои размышления о Жириновском.

 

— И хорошо заплатили?

 

— Еще не заплатили. Заплатят. Буду иметь 10 % — и все! Что значит сейчас «хорошо заплатили»? В России в наше время никому нельзя хорошо заплатить, ведь деньги превратились в ничто.

 

— Стало быть, на Западе вам платили лучше?

 

— На Западе я получал неплохо. За книгу «У нас была великая эпоха» (рукопись едва ли не 150 страниц!) получил 120 тысяч франков — почти 30.000 долларов. Сейчас денег у меня нет, мне никто не платит. На Западе у меня репутация фашиста…

 

— Не надо было защищать Белый дом и путешествовать с автоматом по Приднестровью, Югославии…

 

— Надо! Надо! Это важнее…

 

— Важнее чего? Пера?

 

— Речь идет об удовольствии — говорить честные вещи. А деньги — их никогда не бывает. Деньги — вообще для нищих духом. Настоящие удовольствия лежат за пределом денег.

 

— Российские писатели вас не поймут. Да и читатели тоже.

 

— Я обитаю самым чудовищным образом: у меня нигде — ни здесь, ни во Франции — нет квартиры. Живу два дня в одном месте, потом еще куда-нибудь переберусь… А российские писатели где живут? Все эти Окуджавы имеют квартиры, связи, которые в этой стране значат куда больше денег…

 

— И все-таки Лимонов — единственная фигура (если вернуться к теме нашего разговора), которая по популярности, личностности, коэффициенту интересности, человеческим талантам и, конечно, эксцентричности (какой художник — без этой черты!) равнозначна Жириновскому. К вашим книгам и взглядам у нас есть претензии. Но одно бесспорно: в России налицо дефицит таких откровенных, искренних собеседников… Так вот, Лимонов в России не может существовать без Жириновского, как Жириновский — без Лимонова. Это две стороны одной медали, название которой найдет Эдуард Лимонов в своей будущей книге.

 

— Здесь вы забрались в дебри: Эдичка, как вы знаете, обошелся без ВВЖ. И другие мои книги — «Дневник неудачника», харьковская трилогия («У нас была великая эпоха», «Подросток Савенко», «Молодой негодяй»), «Палач» — все они как-то обошлись без ВВЖ.

 

— Вы знаете, что Жириновский занимается литературным творчеством?

 

— Я предлагал когда-то А.Шаталову из «Глагола» издать ВВЖ и удивился, когда тот без энтузиазма отнесся к этому предложению…

Кстати, если вы внимательно прочитаете «Бросок на юг», то увидите, что ВВЖ повсюду полемизирует со мной, включая в текст мои темы и цитаты из меня… Меня вместе с Баркашовым он упоминает только один раз. Но читатель видит, что он постоянно боксирует с тенью невидимого врага. Мне ясно, и людям ЛДП ясно, что «писатель», которого он постоянно упоминает в качестве оппонента,— есть я. К тому же мы с ним и до этого полемизировали на страницах «Нового взгляда», он отвечал мне статьей «Русские идут». Совсем недавно грозился Е. Додолеву ответить официальным коммюнике ЛДП на мои последние статьи… Думаю, известное соперничество существует.

 

— С кем же еще полемизировать Жириновскому? С демократами вы оба, кажется, уже разобрались. Остались две равнозначные величины.

 

— С демократами я разобрался сразу, потому что у меня за плечами 20 лет жизни на Западе и огромная информация, которую нельзя ни вычитать из книг, ни почерпнуть в туристической поездке, ни получить в результате политологической стажировки в Гарварде. С самого начала все замыслы демократов казались мне глупыми. Претворенные в жизнь, они оказались совершенно зловещими. Я никогда не колебался: сразу воспринял перестройку как чрезвычайно опасное явление и следил за ней с болью в сердце.

 

— Не будь этого «опасного явления», писатель Лимонов никогда бы не вернулся в Россию, не издал бы здесь свои книги, не выступал бы по ТВ…

 

— Мир не устроен логически. Вы думаете, господь Бог устранил все противоречия? Ничего подобного. Они всегда существуют, и часто личная судьба человека, творца, художника сообразуется с историей странным образом. В некоторых своих статьях я писал, что согласился бы с тем, чтобы остаться ненапечатанным в России, непризнанным, но чтобы была жива и цела Россия. Повторю это и сейчас! К тому же к моменту перестройки я издавался на 15 языках, у меня вышло уже 40 книг в разных странах (сейчас их перевалило за 70). Моя личная судьба мало бы пострадала.

 

— Вернемся к литературе: чье присутствие в изящной словесности вам мешает?

 

— Мне абсолютно никто не мешает и меня не смущает.

 

— Кому из писателей вы завидуете?

 

— Честно говоря, не вижу конкурентов. Как хотите называйте меня в данном случае…

 

— Неужели вы никогда не завидовали Булгакову?

 

— Нет… Одно время с соревновался с Бродским. Я его ценил и ценю. Когда ему дали Нобелевскую премию, я, отвечая на вопрос Би-би-си, сказал, что Бродский как никто заслуживает премии. Но конкуренции между нами не может быть: у меня никогда не будет Нобелевской премии. Писатели такого типа, как я, не получают премий, дающихся истеблишментом. Я — абсолютно антиистеблишмент писатель. Теперь я совершенно спокойно отношусь к Бродскому и считаю, что далеко опередил его. Он принадлежит к другой эпохе и никогда не встанет как писатель или поэт. Я — живой и сегодняшний писатель. Слава у меня народная…

 

— Вот подождите, внесут вас в школьные программы — и станете писателем истеблишмента.

 

— Никогда этого не будет. Мои книги всегда будут взрывными, как «лимонки». Кстати, сейчас хочу издавать газету «Лимонка». Если есть желающие пуститься вместе со мной в такое предприятие — буду рад! Это я — для рекламы. Это будет еженедельная газета, которая станет взрывать устои.

 

— Я бы поучаствовал в такой газете, но вы — диктатор по натуре, вы все приведете к знаменателю единомыслия.

 

— Вы абсолютно неправы. Вы меня плохо знаете. Я вовсе не диктатор. Я считаю, что единоначалие, безусловно, необходимо. Но я всегда всех выслушиваю, порой меняю свое мнение — под влиянием людей, спокойно признаю ошибки…

Это, наверное, убьет пушкинистов, но, думаю, Пушкин сегодня писал бы, как я. Это точно!

 

— Писатель Лимонов — это театр одного актера. А театр постоянно требует смены актеров, имиджа, реквизита… Увидим ли мы смену имиджа Лимонова, так сказать, сменяемость лимонной листвы?

 

— Я никогда не менял убеждения. Я менял одежду, облик. С 1967-го в Москве у меня были длинные волосы и я дружил с Леней Губановым. Я умел выбирать друзей: дружил с Венедиктом Ерофеевым, Игорем Ворошиловым, Ильей Кабаковым, Зверевым, Яковлевым… У меня были друзья, о которых сегодня мне не стыдно говорить. А сегодня — с 1990 года — у меня тоже, видите, какие друзья! И сейчас чутье мне не отказывает… Я приехал в Россию — и стал общаться с тем же Анпиловым, с Жириновским… Хотя последний сегодня мой противник… Но я остаюсь все на том же фронте, в гуще борьбы, на передовой.

 

— Право, доведись нам выбирать между Жириновским и Анпиловым — мы бы выбрали первого.

 

— Анпилов — великолепный образ якобинца.

 

— Хорош якобинец: стучал в Никарагуа на своих коллег!

 

— Якобинцы отправляли на гильотину… Я говорю об искренности порывов, цельности характера… Виктор Иванович — очень интересный тип, один из самых интересных типов нашего смутного времени. Я отношусь к нему с большой симпатией…

 

— К сожалению, не сможем разделить ваших симпатий к лидеру кастрюленосных старух… Хотя может показаться, что писатель Лимонов сейчас собирает фактуру для новой работы. Материал — прямо из первых рук! Только побуждениями художника можно объяснить ваши непредсказуемые поступки. Небось материала набрали на эпопею?

 

— Побуждения, наверное, не так важны. Скорее всего, это художнический инстинкт. В известном смысле инстинкт слеп. Он ведет — и я ему следую. Ну, а эпопея — несовременный жанр… Я не буду писать эпопею. Я написал несколько книг о нашем времени, но это не эпопея. Наше время такое судорожное, разорванное. Эпопея же — жанр монументально-классический, где все на месте. Я предпочитаю изображать наше время короткими судорогами. Поэтому каждая моя книга — как бы сгусток судороги.

 

— И все-таки ваши книги уже складываются в эпопею, если расположить их хронологически…

 

— Пожалуй!

 

— Можно вопрос на закусочку: придя к власти, вы — как лидер национал-большевистской партии — небось начнете вешать таких болтунов, как ваш покорный слуга?

 

— Откуда у вас такие странные убеждения?

 

— Из статей Лимонова и программы его партии!

 

— И что же вы там нашли? Только рецепты спасения общества и государства…

 

— «Для наведения порядка будем брать пример с ВЧК и НКВД…» Знаем мы это «наведение порядка».

 

— Вы посмотрите, где мы живем! Вам не становится жутко?

 

— Может быть, мы созданы из такого теста, но мы ценим свободу болтовни!

 

— Я тоже за свободу болтовни и могу пообещать, что никаких покушений на эту свободу не будет.

 

— Кажется, поговори мы еще несколько минут — и вы предложите мне портфель в каком-нибудь теневом кабинете министров.

 

— А у меня нет на сегодняшний день никакого кабинета министров. Вы принимаете у себя писателя и автора книги против политического экстремиста и шарлатана…

up

 

«Книжное обозрение», №50, 1995 год

Интервью Александру Щуплову

— Эдуард, в последнее время вы с головой ушли в политическую жизнь. Вернемся к вашему творчеству: прошел слух, что у вас выходит двухтомник…

 

— Издательство «Константа» выпускает два тома — по три книги каждый. Тираж — 30.000 экз. Книги выходят одновременно. Из всего этого издавалась ранее лишь пятая часть. Это — такой зрелый-зрелый Лимонов… Рассказы из ситуаций моей жизни.

 

— Ситуации политические или лирические?

 

— Всякие! Все перемешано, как в жизни. Первый том называется «Коньяк «Наполеон», второй — «Чужой в незнакомом городе».

 

— Какой в них будет Лимонов?

 

— Поздний — с этакой серьезностью и элегантностью. Что-то среднее между Фицджеральдом, Хемингуэем и Во.

 

— Что это вас на элегантность потянуло?

 

— Я всегда был элегантным, молодым и зрелым творцом. Вы не находите?

Новые рассказы мои написаны в хорошем стиле — ни одна фраза не пропадает, работает. Это очень мускулистая проза — без излишеств, без жира, без дряблости. Лучшие из рассказов печатались в «Плейбое», «Роллинг Стоуне» — в солидных тамошних журналах, где за один рассказ я получал около 3.000 долларов.

 

— Про Москву что-нибудь написано?

 

— О Москве практически ничего нет. Среди всех рассказов (а их около 60) лишь в пяти-шести действие происходит в Москве, в России, но они скорее относятся к воспоминаниям. В общем, это вещи зрелого мастера: великолепный стиль, никакого отчуждения, никакого эмигрантства… Человек — в мире. Жизнь богемы. Мои первые годы в Париже. Безалаберная жизнь. Безалаберный секс — то с мужем и женой, то с какими-то совершенно безобразными женщинами. Путешествия по постелям, по городам, по людям. Появление разных персонажей: аристократ, египетский гомосексуалист, жена бандита…

 

— Только что Лимонов претендовал на элегантность…

 

— А это и есть элегантность — элегантность стиля!

 

— Вы исповедуете такие метафизические понятия, как вдохновение?

 

— Нет, скорее не вдохновение, а собирательство. Главное, почувствовать тональность, выбрать соответствующее начало.

 

— Если в процессе бурной политической жизни к Эдуарду Лимонову приходит — ну, не вдохновение, так позыв писать прозу,— он откладывает политические дела?

 

— Я могу сдержаться и подождать до конца выборов.

 

— Тем часом вдохновение и уйдет.

 

— Да нет такого понятия! Вдохновение — выдумка ленивых русских, чтобы ленью оправдывать собственную пассивность. Вдохновение позволяло некоторым людям писать роман тридцать лет. Для мастера этого понятия нет!

 

— Значит, ни дня без строчки? Строгая дисциплина творчества?

 

— Я автор экстремальный. У меня нет скучных вещей. Внутри себя, бесспорно, нужно иметь огонь, а у меня этого огня — ой сколько! Он меня временами съедает изнутри. Я бы от него избавился…

 

— Ну, а лирические рассказы в вашем двухтомнике есть?

 

— Я вообще лирик от начала до конца, единственный трагик в эпоху стеба, выворота, чертовщины. Мое будущее несомненно. У меня нет конкурентов.

 

— Поговорим еще о ваших книгах…

 

— Зачем о них говорить? Их нужно читать! Мои книги продаются…

Хочу издать книгу о войне, об удовольствии войны для многих людей — «Евангелие от Войны». В ней будет война — со всех неожиданных точек — в противоположность общепринятому образу войны.

 

— А для вас война что значит?

 

— Для меня… Я бы сейчас с большим удовольствием все бросил и поехал бы на войну — отдохнуть. Там все просто.

 

— Когда убивают — больно!

 

— А вы хотите вечно жить? Ничего подобного! Кто прожил четыре сезона, тот все уже видел. Сейчас все стремятся жить — любой ценой. Я хотел — и жил в Нью-Йорке. Хотел — в Париже. Этим отличается герой от обывателя. Обыватель — дерьмо! Не вычеркивайте этого в интервью. Да здравствуют герои! Смерть обывателям!

 

— Вы не опасаетесь такими лозунгами испугать своего избирателя?

 

— Это не повлияет на мои выборы. Избиратель — говно. Его надо бить ногами. Хотя я многих жалею…

 

— Может быть, Лимонов хочет вызвать жалость к себе?

 

— Я, напротив, человек злой, который мучается один. Он кричит, ругается, орет совершенно непотребные веши, но остается самим собой… Тут с меня одна ясновидящая пыталась сглаз снять. Говорит, что меня сглазили миллионы людей. Ходила вокруг меня со свечой, залила мне весь пол… Говорила, что мне нужно стать другим, хорошим…

А тут еще я письма недавно от двух женщин получил. Тоже советуют мне стать хорошим, спрашивают, почему я женюсь на блядях? Мол, мне нужна хорошая-хорошая женщина… А я совсем не хочу быть хорошим. Хочу воровать, грабить, убивать и жить с блядями, потому что они интереснее.

 

— У вас в штаб-квартире разместился целый комплекс.

 

— В этом помещении — наш штаб, редакции газеты «Лимонка» и журнала «Элементы». Есть и бар…

 

— Интересно, как национал-большевики относятся к алкоголю?

 

— Алкоголь — неотъемлемая часть нашей жизни. Но мы по окончании работы позволяем себе слегка — как все нормальные люди — праздновать окончание рабочего дня.

 

— Судя по наименованию вашей партии, вы должны отдавать предпочтение «национальным» напиткам…

 

— Шнапсу?! Если верить «Московскому комсомольцу», то мы должны пить только шнапс и ежеминутно выбрасывать руку в гитлеровском приветствии. Это не так, разумеется. У нас свое приветствие — сжатый правый кулак.

 

— Так вы и идете к выборам — со сжатым правым кулаком?

 

— У нас проблемы с регистрацией федерального статуса. Мы решили выставлять по кандидату в одномандатных округах. Меня и Егора Летова — в столице, Александра Дугина — в Ленинграде, а также — в Кисловодске, Екатеринбурге, в прочих местах… Союз с другими партиями у нас покамест не получается, блоков создавать пока не будем. Ближайшая задача национал-большевистской партии — стать парламентской. Будем прикладывать для этого все силы.

 

— В ком вы видите своих союзников?

 

— Союзников у нас очень мало. Есть небольшие партии экстремалов. С кем-то мы частично сходны, но не во всем… Мы против реставраций! России нужна национальная и социальная революция. Необходимо освободить ее от засилия Запада, от засилия инородцев и иноверцев — во всех смыслах, от новых русских, этих совершенно мерзких существ. Нигде такое хрупкое и аморальное состояние общества не держится долго. Кого может вдохновить абсолютно серая партия пенсионеров Зюганова и других выходцев из мира чиновников бывшей номенклатуры? Сегодня люди не станут переворачивать страну во имя коммунистических идей. Сегодня Россия — это огромная криминальная зона, где большинство населения за чертой нищенства.

 

— Каким вам видится государственный строй в России?

 

— Россия должна быть национальным государством. Есть единый русский народ — и вся политика должна делаться относительно критериев интереса доминанта — русского народа.

 

— Сейчас большинство новых русских надевает маску интеллигенции. Как быть с этой прослойкой классового пирога?

 

— Кто это сказал? Я думаю, интеллигенция по-настоящему страдает больше других классов. Конечно, она приняла участие в бездумном разрушении страны — начиная с 1986 года. Спустя годы кто-то, несомненно, высчитает и оценит эту страшную вину. Но сегодня можно с уверенностью говорить, что интеллигенция потеряла гораздо больше других, она еле сводит концы с концами, живет огородами…

 

— Как вы относитесь к тому, что многие испытывают к вам полярные чувства: одни принимают всецело, другие ненавидят?

 

— Безусловно, многие ненавидят меня как символ чего-то… Но я горжусь этим: значит, я вел себя достаточно неординарно и честно!..

 

— На какого читателя рассчитывает писатель Лимонов: на тех, кто читал его предыдущие книги, или на новых?

 

— Я пишу настоящую современную классику. А это нужно всем!

up

 

«ОМ», №3, 1996 год

Интервью Андрею Вульфу

— Вы знаете, что многие вас считают просто предвестником сексуальной революции в России.

 

— Рад, счастлив, но что касается сексуальной революции, то она продолжается у нас уже лет 700—800.

 

— Ну значит это какая-то бархатная революция. Как наши подушки.

 

— На самом деле русские много удовлетворяли плоть всегда. Потом они шли в церковь, молились и снова грешили. У нас просто не выносили постель на публику. А так все друг с другом спали. Берия с уличными женщинами. Иван Грозный с мальчиками.

 

— Мне кажется, русские делали это как-то с оглядкой. Говорят, русские до какого-то века не занимались оральным сексом.

 

— Ну, возьмите венерические болезни… Обычно каждый народ отталкивает эту гадость от себя и говорит, что это другой народ придумал. Так и здесь. Все у нас было. А то, что обыватель живет неизобретательной половой жизнью, так у него нет таланта на большее. Но это любой обыватель, не обязательно русский.

 

— То есть вы считаете, что русские в своем сексуальном развитии не отстают от остального человечества?

 

— Именно так. Более того, мне обидно, когда говорят, что это дядя Горбачев разрешил, и все вдруг стали спать в разных неприличествующих ранее советскому человеку позах. Вы знаете, Маяковский, Лилия Брик и ее муж жили втроем.

 

— Но семья Маяковский-Брик — артистическая богема. Она всегда живет гораздо более изобретательной сексуальной жизнью, чем, как их… свинарка и пастух.

 

— Вы же не знаете, чем свинарка и пастух занимаются за кадром. Для государства надо было задергивать постель занавесом. А за кадром там Содом и Гоморра, Калигула и прочие страсти.

 

— С трудом себе представляю свинарку и пастуха в какой-то изощренной позиции, кроме двух народных.

 

— Какая разница, в какой позиции? Имеет значение, сколько раз за ночь. Если это непрерывно 24 часа… Монотонность перебивается количеством.

 

— Несколько дней тому назад я с удовольствием прочитал отрывки из вашей книги «Анатомия любви»…

 

— Очень откровенная, крутая книга. Там есть садизм, мазохизм, что угодно. Но иначе нельзя писать. Анатомия любви — она должна быть недрогнувшей рукой произведена, скальпелем твердо рассечено то, что следует обнажить. Только таким образом можно достичь каких-то озарений в искусстве.

 

— А вы имеете в виду резкость мысли или резкость ее выражения?

 

— И то, и другое. Какие-то страницы книги неприятно перечитывать. В ней масса галлюцинаторных сцен. Прогулка с дьяволом, например. Но я знаю, так надо.

 

— Все в этой книжке очень натуралистично описано. Что это — автобиография или вымысел?

 

— Эта книга написана по типу исповеди, об интимных вещах, о которых заведомо не говорят. Я бы написал еще резче и откровеннее, но единственное, что меня останавливает, что другие люди тоже в этой книге есть.

 

— В вашей «Анатомии любви» просто красной нитью…

 

— Ну уж…

 

— Но хорошо, пускай зеленой нитью. Так вот в книге есть один необычный тезис: женщина — это шлюха.

 

— Нет, я ни разу этого не сказал. Женщина и мужчина — абсолютно разные существа. Они обречены с самого начала. Не могут они сойтись никак, а если сойдутся — тем хуже. А в моей книге речь идет об избранных, которые умеют и могут чувствовать особым образом. Великая любовь — это талант. Надо себя убаюкать, целиком жить в этой фантазии, иногда только просыпаясь в реальности. Когда вот два таких сходятся, это безумно интересно.

 

— Вам в жизни везло на такие встречи, о которых можно сказать: да, это интересно и это стоило того?

 

— Элемент везения тоже был. Но одновременно было тупое хотение. Вот видишь — красивая женщина и говоришь: «хочу», а вроде ты и права не имеешь на самом деле. Когда ко мне от богатого мужа ушла Лена (это о ней в «Эдичке»), у меня было 50 рублей денег. Но я был уверен, что весь мир мне принадлежит, и эта женщина тоже. Везет или не везет — на самом деле сила воли и желание.

 

— Лена для вас самое сильное эротическое воспоминание?

 

— Нет, Наталья, пожалуй, сильнее.

 

— Вообще удивительный на мой взгляд союз. Два плюса или наоборот два минуса. Как вы сосуществовали?

 

— Мы много лет прожили. 13 лет. Когда мы познакомились, я был довольно известным писателем. Началась история не на равных… Ну а потом был такой дикий роман. Любви-ненависти, отвращения-любви, перешедших в определенное извращение. Покоя не было никогда. Наташа была очень неуравновешенна, очень неверна, очень много пила, была очень чувствительна, очень талантлива. Все, что у нее есть, все это «очень». И след от нее очень яркий остался.

 

— А кто сегодня ваша спутница?

 

— Ее зовут Елизавета. Ей 23 года. Вес 50 кг. Рост 1,77. Что еще? Она… как это называется? Не от мира сего. Не похожа на людей, такой странный инопланетянин. И лицо у нее… Наголо обрито. Не совсем человеческое.

 

— Эдуард, почему вы так разочаровали русских геев, когда после «Эдички», просто настольной книги для гомосексуалистов, сказали: «Мне это не интересно»? Что вас испугало?

 

— Мне просто не интересен этот имидж. Это не мое. Эпизод с негром был необходим в контексте романа, это одно из безумий героев. Я, конечно, не открещиваюсь от своей жизни, от своего опыта. Я только не хочу, чтобы на меня вешали ярлыки, говоря: «А вот он там раньше заявлял публично, а теперь не заявляет».

 

— На сегодняшний день как бы вы расставили приоритеты: литература, политика и интимная жизнь.

 

— Я думаю, что политика и интимная жизнь — эти вещи главные. Но они существуют все в одном времени. Часто вопреки моим желаниям эта частная жизнь врывается во все остальное, путает все карты. Да, я связал свою судьбу с судьбой русского народа. Но это не значит, что я свободен от страшных ветров моей личной жизни, которые время от времени меня просто сдувают. Все оказывается голым на этой земле при столкновении с интимной жизнью. «Вечная жена», как говорил Александр Блок.

up

 

интервью Екатерине Метлиной,

«Персона», №8, 1999 год

Маленькая Лимониана

Покидая кабинет Эдуарда Лимонова, я напоследок задала вопрос:

— А кем вы мечтали стать в детстве?

 

— Я не помню, не знаю, кем бы я хотел быть. Мы строили землянки, там были автоматы, нары какие-то, ребята… Солдатом! Отец у меня был офицером. Определенно, я хотел стать солдатом…

 

— Вы можете определить, в каком качестве в результате состоялся Лимонов?

 

— Совершенно бесспорно, что я состоялся как писатель. И русской литературе от меня уже не избавиться. Сейчас я на пути к тому, чтобы состояться в политике. Но для этого еще предстоит много работать.

 

Эдуард Лимонов, лидер НБП, согласившись на интервью, предложил встретиться в «штабе». Так и сказал:

— Приходите к нам в «штаб».

Культовое помещение, где располагается авангард национал-большевистской партии, найти, прямо скажем, оказалось не просто. Пришлось не один раз обойти вокруг среднемосковского жилого дома, чтобы методом исключения — наконец-то — спуститься по скользким, промерзшим и довольно крутым ступенькам к тяжелой, глухой подвальной двери. Кстати, с внутренней стороны этой самой двери прибита табличка: «Закрывайте плотнее в целях экономии тепла». Впрочем, складывается впечатление, что местному населению только и не хватает для полного антуража (одно оформление этого стилизованного «подполья» чего стоит), чтобы «диверсанты» из поселившегося в этом же доме РЭУ вдруг вырубили бы жизненно важный свет, отключили последнее, скудное тепло, перекрыли бы, наконец, кислород. Кажется, что «штабистам» экстремальные условия только на руку. На войне, как говорится, все должно соответствовать. Лимонов появился на месте несколькими минутами позже меня. Усталым, как будто даже осипшим, голосом предложил пройти в кабинет. В каждом его движении сквозило явное одолжение, замешанное при этом на безукоризненной, стерильной вежливости.

— Монархия?— переспросил он меня.— Зачем вы пришли? Мне это совершенно неинтересно.

 

— Вы жили в Париже. Встречались с представителями так называемой русской аристократии.

 

— Я был однажды во дворце Ротшильда. Там проводился бал аристократии, на который меня пригласил Шемякин, когда я только-только приехал в Париж. И там, разумеется, были все эти люди, со всякими там фамилиями — Воронцовы, Голицыны, кто угодно. Все они показались мне крайне некрасивыми. Вырожденцами. В любой нашей русской деревне люди куда красивее, чем все эти так называемые аристократы. И я никогда не испытывал к ним никакого интереса — вся это публика отмороженная, на мой взгляд.

А что касается того, нужна ли России монархия,— извините, на хер не нужна. Вы что думаете?— монархию можно так, взял, ввел, убрал… Ничего подобного. Монархия одна. Царь, или государь, или император, или кто угодно, он не существует сам по себе. И для того, чтобы внедрить его в повседневную жизнь, нужно сразу же внедрить для него класс, который бы от него зависел, проводил бы такую же монархическую политику. То есть без дворянства монархия — это ноль. И ничего из себя не представляет. А дворянства у нас нет, и его никогда уже не восстановишь. Так же, как у нас нет и не может быть казаков. Их тоже не восстановишь. Все это вещи прошлые и навсегда уничтоженные.

 

— Может быть, то, что уничтожено насильно, имеет по крайней мере желание дожить?

 

— Так они и отжили свое. Общество куда-то бесповоротно двинулось, в начале века произошел социальный взрыв. Тогда изменилась масса вещей. И дело здесь не в том, что была революция, а просто какие-то классы, они умирают. В них больше нет социальной необходимости. То же как раз произошло с дворянством. И это закономерно. Монархии больше нет и никогда не будет. Поскольку нет дворянства.

 

— Но контраргументом могут, скажем, служить какие-то исторические примеры реставрации монархии.

 

— История не терпит реставрации. Она ее не выносит, и ни одна реставрация не может быть успешной. Разве что на короткое время, насильственно, на каких-нибудь английских штыках. Этот процесс всегда сопряжен с войнами, из которых должна непременно выйти новая каста воинов. Реставрация — это дело обреченное и тупое! Просто занятие для глупых людей, не знающих ни истории, ни исторических закономерностей.

А я? Я занимаюсь политикой. И радикальной политикой. У нас действительно в партии абсолютно новые люди. Я никого не призываю к прошлому Это бытует категорически неверное мнение. Здесь ни о какой реставрации не может быть и речи…

…У нас есть республика. И этот строй у нас уже достаточно давно. Никто не собирается его менять. Другое дело, что должна быть ориентация на другое общество. Власть должна быть национальной. И, на мой взгляд, в стране должен быть социализм. Республиканское правление! В нем сомнений никаких нет.

 

— Что вас раздражает в существующей власти?

 

— Власть. Мерзавцы и политический класс не устраивают. Чем бы они ни занимались — это прежние чиновники. Часть их объявила себя демократами. Это ЛЖЕдемократы. Другая их часть объявила себя коммунистами — это ЛЖЕкоммунисты. Меня не устраивают оба эти варианта. Должна на самом деле свершиться социальная революция — замена одного класса другим. Должна прийти молодежь. Должны прийти люди из провинции. Простые люди. Совсем другой пласт. Необходимо поднять целый пласт земли. «Кто был ничем, тот станет всем» — это лозунг всех революций, и он будет верен всегда.

 

— Какой же век вы себе намерили?

 

— Мы в партии воспитываем новый политический класс. Тем и занимаемся. Начали, как горстка людей, еще три с половиной года назад. Весной 95-го года, когда мы сюда вселились, у нас была горстка людей, теперь у нас 47 организаций, прошел первый всероссийский съезд, и нас около 6 тысяч членов партии. И на мой век все прекрасно хватит. На мой век уже хватило и Брежнева, и Сталина, и уже в демократии разочаровались. Напрочь, вдребезги! И поэтому все идет прекрасно. Сменить — сменим. Сейчас уже власть еле дышит. Мы живем в конце режима, стремительно дряхлеет Ельцин, наполовину уже у власти КПРФ. Сейчас в следующее правительство войдет еще большее количество столь же розовых коммунистов-засранцев, а после этого придет уже наше время. Это «быстро» наступит в течение каких-то нескольких лет, а не каких-то десятилетий. И монархия тут ни при чем. Кто вам сказал, что в период монархии Россия процветала? Это дичайше спорная вещь. В те годы мы находились на уровне Индии. Никак она не процветала. Это глупость. Кто это сказал? Засранцы-демократы через свои газеты это влили? Где доказательства? Никто не процветал. Ничего не было. Был экспорт пшеницы, но за счет своих крестьян. Добывалось крайне мало, урожаи были очень низкими. Если сейчас говорят: «Вот тогда мы экспортировали пшеницу, а сейчас мы ввозим». Так вот одни губернии голодали, а из других экспортировали пшеницу. Проиграли русско-японскую войну. Вдребезги. Девятьсот пятый год — стреляли в своих же людей. Тысячи людей были убиты, перевешаны. Реакция после первой революции… Чудовищно. Почитайте книги того времени — сколько казней, сколько Столыпин перевешал! Даром, что ли, получил он свое прозвище «вешателя» и говорили про «столыпинские галстуки»? Многие десятки тысяч людей убили. Повесили. Без суда и следствия.

Если в Англии и существует монархия, то существует точно так же, как может существовать исторический музей; лишенная власти, никакой особенной роли не играя. Так случилось, что они сохранили свою монархию. Это как бы каприз, причуда истории, судьбы. И ничего больше. Такое красивое оформление центра Лондона: гвардейцы в шапках и прочее. Королевская семья, которая в основном обслуживает иллюстрированные журналы. Работает как модель для журналов. Потешает народ наподобие футбола. И никакой цели и стремления к власти у них нет.

Монархии же в России не будет уже никогда. Все. Точка. Слишком не та страна. Слишком много лет прошло без монархии. Полностью отрублены все корни. В той же Англии не уничтожена аристократия. Хотя она потеряла все материальные преимущества и массу других, но тем не менее она есть. А нынешний наследник так называемого российского престола — не более чем ублюдок с восточной рожей. Мама его как какая-то торговка рыбой с одесского Привоза. Абсолютно чуждые России люди. Еле говорящие, с акцентом, на русском языке. На что они рассчитывают? И это еще раз доказывает всю искусственность этой затеи. Вообще не надо меня о монархии спрашивать. Мне это крайне неинтересно. Ублюдочные представители, оставшиеся где-то, совершенно дегенерировавшие, сорок раз переженившиеся на всей европейской швали. На представителях всех возможных национальностей и родов. Никакого отношения к России они не имеют. Был и сплыл ваш царь. Сам же по себе институт власти как таковой необходим. Безвластие — это всегда тотальное зло…

 

Лимонов, бесспорно, мог бы остаться талантливейшим писателем, если бы не увлекся войнушкой в углу, на паркете. Случайный человек, оказавшийся какими-то судьбами в странном подвале среднемосковского жилого дома, скорее всего будет шокирован увиденным. Это дикое помещение с низкими потолками, где все, начиная от стола «дежурного по части» до огромного, во всю стену, плаката, на котором под призывом «Вставай, проклятьем заклейменный!» изображен Фантомас с направленным на зрителя пистолетом,— облепит бойкой, отменно выдрессированной злобой. Да и сам председатель, похожий больше на престарелую проститутку, заигрывающую с компанией оголтелых молодчиков, вполне пригоден для общего антуража.

up

 

интервью Наталье Бурмистровой,

«Авто-Радио из Красноярска»,

1 августа 2003 года

Известный писатель Эдуард Лимонов
дал эксклюзивное интервью «Авто-Радио из Красноярска»

— Эдуард Вениаминович, какой период в тюрьме был самым тяжелым?

 

Как ни странно, тяжелее всего было в зоне, хотя я там находился меньше двух месяцев. В «Лефортово» я работал, написал 7 книг. В Саратовской тюрьме я тоже многое написал. На зоне же я оказался в какой-то соковыжималке. Подъем в 5.45, целый день на ногах, постоянные строевые упражнения, поверки. Короче, человеку не дают ни минуты покоя. Там все люди выглядят очень изможденными. На зоне, пожалуй, самый тяжелый режим.

 

— Какие в тюрьмах люди? Ведь Вам же приходилось сидеть с разными людьми.

 

В «Лефортово» у меня было мало сокамерников, там обычно сидят вдвоем. А два месяца я вообще просидел один. В Саратовском централе попадались разные типы. Было много бандитов, некоторые них получили пожизненный срок. Все это очень интересно и поучительно, и я написал книгу про тюрьмы, в которой обо мне нет почти ничего, а говорится как раз об этих людях.

 

— А были какие-то конфликты?

 

За все время сидения в тюрьмах у меня не было ни одного конфликта. Правда, первое время в «Лефортово» ко мне подходил человек и пытался выбить из меня показания. Конечно, это было давление, но не физическое, а психологическое. Например, мне говорили, что меня убьют заточкой и так далее. Это стандартный метод выбивания показаний. Никаких других проблем у меня не было. Напротив, все относились ко мне с большим интересом. Со мной много общались, просили, чтобы я о них написал.

 

— Чего Вам больше всего не хватало в тюрьме?

 

Разумеется, свободы. Не хватало пространства, ведь все время сидишь в клетке. Еще женщин, алкоголя. Возможно, именно отсутствие женщин было одним из основных неудобств. Государство обрекает людей на заключение, выбирая при этом очень жестокий метод. А ведь нигде не написано, что заключенные должны быть лишены женщин. В частности, запрещены личные свидания во время следствия, которое, как правило, затягивается на длительное время.

 

— Вам снились сны в тюрьме?

 

Нет. Как ни странно, я очень хорошо спал. Если и снились, то вещие сны. Мне как-то приснилось, что потеряли часть материалов моего уголовного дела, и такое действительно случилось. Однажды я увидел во сне числа 12 и 14, и прокурор запросил для меня 14 лет тюрьмы, а поскольку я 2 года к тому времени уже отсидел, то получалось 12. Здесь поневоле станешь суеверным.

 

— На свободе сны другие?

 

На свободе мне тоже ничего особенного не снится.

 

— Ваши соратники продолжают оставаться в заключении. На Ваш взгляд, есть ли какие-то шансы, что их тоже освободят условно-досрочно?

 

Некоторые уже освобождаются. А вот Аксенов сейчас сидит в лагере в Ленинградской области. Туда отправляется адвокат, я тоже планирую поехать.

 

— Что Вы вынесли из тюремной эпопеи? Чем для Вас прежде всего была тюрьма?

 

Безусловно, это школа жизни. Правда, я сел в 58 лет, поэтому у меня уже была школа — например, войны, причем не одной. А вместе с тюрьмой получился полный комплект. Я еще не испытал смерть, но она приходит ко всем в определенный срок.

 

— Изменилось ли Ваше отношение к правоохранительным органам и судам после тюрьмы?

 

Если говорит в целом о следственной системе, она чудовищна. Показания процентов на 90 у нас выбиваются путем пыток. Страна живет еще в средневековой системе. Тюрьмы у нас тоже плохие, хотя я 15 месяцев сидел в эксклюзивной тюрьме «Лефортово», где нет скученности. Вообще же условия содержания в тюрьмах даже нельзя назвать наказанием, они однозначно бесчеловечны. Видимо, вся эта система никем не пересматривалась столетиями. В Саратове мне было сидеть относительно легко, потому что там людей готовили к большим срокам и не особо угнетали. Безусловно, этот государственный институт требует пересмотра.

 

— В заключении у Вас была возможность читать газеты, смотреть телевизор или слушать радио?

 

Лично у меня была. Телевизор могут смотреть все, у кого он есть. А вот газеты мне разрешали читать, а другим, насколько я знаю, нет. В «Лефортово» я выписывал газеты, а в Саратове мне просто доставляли прессу за неделю. На время процесса меня лишили писем, я получал их только от матери и от своей девушки.

 

— Вы следили за событиями в Красноярском крае?

 

Да, следил и за губернаторскими выборами, и за процессом над Анатолием Быковым.

 

— Вы довольно долго пробыли в Красноярске, многих здесь знаете. Что Вы думаете о Лебеде, Хлопонине, Уссе, Быкове?

 

Все они фигурируют в моей книге «Охота на Быкова». Там я высказал свое мнение об этих людях. Катастрофа, в которой погиб Александр Лебедь, кажется мне подозрительной. Единственное, я не могу понять ценности Александра Хлопонина как общественного деятеля. Возможно, в качестве менеджера в Норильске он играл большую роль, но я думаю, что это человек мягкий и неполитический. А такому огромному краю нужен в том числе и политик. Что касается Александра Усса, то я его знаю довольно хорошо, мы с ним общались, пили чай. Усс мне понравился. Это современный человек, который не стесняется учиться.

 

— После написания книги про Быкова Ваше отношение к нему не изменилось?

 

Конечно, нет. На мой взгляд, Анатолий Быков — это интересный и приличный член нашего общества. Его преследуют — как и меня — за то, что он чужой. Он явился из совсем другой сферы жизни, и наша номенклатура, почему-то именуемая элитой, его не принимает. Это какая-то иррациональная ненависть к чужому?

 

— Собираетесь ли Вы приехать в Красноярск?

 

У меня сейчас много текущих дел, и я никуда особенно не собираюсь. Есть масса проблем, в том числе и финансовых, так что я пока не думаю о развлекательных поездках. А дел у меня в Красноярске на данный момент нет.

 

— А если бы Вы все-таки приехали в Красноярск, с кем бы Вы захотели встретиться, где побывать?

 

Наверное, увиделся бы со всеми знакомыми. Обязательно бы встретился с Анатолием Быковым и Александром Уссом. У меня здесь есть старые друзья, например, Олег Пащенко.

 

— Какие у Вас планы на ближайшее время?

 

Возможно, я попытаюсь вместе со своей партией поучаствовать в грядущих выборах.

 

— А Вы будете сами участвовать в выборах?

 

Я пока ничего не могу об этом сказать.

 

— Вы собираетесь заниматься творчеством или сделаете перерыв?

 

Сейчас мне писать некогда. Кроме того, я хорошо поработал в тюрьме.

 

— То есть сейчас Вы будете отдыхать?

 

Отдыха нет никакого. Я решаю вопросы по партии, по будущим выборам.

 

up