home | info | download | updates | wanted | links | others |guestbook | contact
Расшифровка интервью Елены Фанайловой и Бориса Бергера
с Эдуардом Лимоновым, озаглавленное «Голос вождя»




 
Аудио-дорожки можно скачать на сайте НБП-ИНФО (.wma, 72,7 MB):

1.rar(6.63Mb) | 2.rar(20.1Mb) | 3.rar(10.2Mb) | 4.rar(8.76Mb)

5.rar(11.7Mb) | 6.rar(3.84Mb) | 7.rar(6.79Mb)

Это интервью прилагается в качестве аудио-компакт-диска к изданию книги «Бутырская-сортировочная, или Смерть в автозэке».

Если я не ошибаюсь, оно вошло в книгу так же и в печатном виде, но не дождавшись появления это текста на сайте НБП, я сделал расшифровку самостоятельно. Я записывал текст один к одному со сказанным, т.е. без редакторского «облагораживания».

Идентичны ли файлы на сайте НБП-ИНФО файлам на оригинальном CD, я не знаю. Но начало явно потеряно… Первый вопрос «Вы верите в Бога?» я взял из какой-то рецензии.

Алексей (jewsejka@gmx.de)

скачать текс
т

 
  Голос вождя  
  [Елена Фанайлова:]

— Вы верите в Бога?

[…]

— Ну да, уже рассердился. [смеётся] Действительно… вопрос… не… не совсем такой… приятный. Знаете, я традиционно не верю… как вот верят традиционно… Короче говоря, не придерживаюсь обрядов какой-либо религии. А, безусловно, я верю… в творца или творцов всего, что происходит. У меня есть странное знакомство, у меня… я переписываюсь… с человеком… Сергей Николаевич Ковалевский. Он живёт сейчас в Красноярске, раньше он жил в Северодвинске. Это нечто вроде Лавкафта, только в… вот в… ну, даже затрудняюсь сказать, в чём. Он круче любых Циолковских и любого какого-нибудь Фёдорова. Знаете, был философ Фёдоров, который…

[Елена Фанайлова:]

— Придумал теорию…

— Теорию, да. Воскрешения мёртвых. Ну, вот я с ним познакомился… с Ковалевским по… Через… Я никогда его не встречал, только письма… И он мне присылал… на протяжении многих лет все свои проекты. Пока я сидел в тюрьме эта связь прервалась. А теперь она, значит, возобновилась. И вот у… его строение вселенной… бездны… космоса… и совершенно такое чудовищно… Оно населено… Космос Ковалевского населён а… там всё живое. И это очень интересный такой, безумный совершенно мир, каких-то… а… сгустков… нематериальных, невидимых энергий… Ну, о Ковалевском можно говорить, я думаю, целую тысячу и одну ночь, вот просто.

[Елена Фанайлова:]

— А вот…

— Но я просто говорю, что вот его картина мира… в ней нет Бога. Но в ней всё живое. Там живая… живая вселенная, живые… живые планеты… живые некие эфирные образования. Он говорит, что всё состоит из эфира, что атомистическое строение мира не верно, что необходимо вернуться… вернуться к этому вот 18-го века пониманию… материи. И совершенно такой фантастический эпиз… абсолютно безумный мир, но всё у него там живое. И иногда я с ужасом думаю, что очевидно Ковалевский прав… что действительно мир вот такой. Поэтому в этом мире Бога не… он не нужен. Там много богов и… там всё божественно. Вот поэтому я живу в… мире инженера Ковалевского.

[Елена Фанайлова:]

— Я…

— Если ещё… если ещё учесть, что я ещё и поклонник… ну не во всём, но… поклонник многих гипотез… профессоров Фоменко и Носовского, т.е.… я вижу Историю… а человечество намного короче. И… хронология недостоверна её… И… То можно себе представить, что я за человек, если я живу вот с Ковалевским… и с Фоменко [смеётся], т.е.… т.е.… мне так интересно. Другая вселенная меня бы не устроила.

[Елена Фанайлова:]

— Вы в идею воскрешения верите?

— Нет. Я думаю: человек… исчезает. Умирая он совсем исчезает, всё исчезает.

[Елена Фанайлова:]

— Тогда какой смысл в нашем существовании?

— А… наверное его и пос… есть смысл поскольку человек задуман как… как вид. Он как бы не как индивидуум, но как вид. И поэтому мы как какие-то коралловые полипы там… вот они а… они там один на другой громоздятся и потом смотришь через там какое-то количество тысячелетий там коралловые рифы появляются. Вот мы такая какая-то да… странная такая белая плесень на… на… поверхности планеты. И совершенно даже не ясно… что у нас под ногами — тоже не совсем ясно. Вот. У нас почему-то считается, что какая-то магма, а вот сейчас вот уже учёные сомневаются. Они говорят, что там нет ядра и нет магмы. В общем всё… всё спорно. Такой… в такой вселенной жить очень тяжело, безусловно. Поскольку и человек спорен, и всё… например, Гурджиев считал, что человек… об этом пишет Успенский. А… Гурджиев считал, что человечество создано для того, чтобы кормить Луну. Невероятно, да?! Он там это всё объяснял. Я сейчас не помню и… этих сложных объяснений, но это всё выглядело крайне достоверно. В общем человечество для… для этого существует, чтобы кормить Луну. А… вот это белая плесень такая или… какая она… белая…

[Елена Фанайлова:]

— А…

— …на поверхности планеты. Я считаю, что все религии, они как бы… а… ну… человекоцентричны, да? Они… они… слишком… мне этого мало… мне…

[Елена Фанайлова:]

— Кроме буддизма, может быть…

— Мне не кажется… Мне не кажется, что… мир устроен для человека. …И только для его удовольствия, для его существования. Мне… мне как раз кажется, что… вовсе… вовсе нет. Вот, может быть, какие-то вот… действительно вот эти сгустки странной энергии, о которых пишут… Ко… инженер Ковалевский и какие-то мега цивилизации. Такие… не… Они вот, может быть, есть… Возможно даже не они… не для них вселенная устроена. Мне… Я во всём этом сомневаюсь. Но я практически не сомневаюсь в том, что человек исчезает потом. Умирая он исчезает. Ну… но человечество… оно протяжённо, да. Оно во времени.

[Елена Фанайлова:]

— Что Вы почувствовали, когда в тюрьме узнали о смерти Наташи Медведевой?

— Ничего. [смеётся] Если уж мы сидим тут и разговариваем, то пусть оно так и будет. А я почувствовал позднее, да, и вот сейчас я как-то чувствую. Я к этому… возвращаюсь к ней и переосмысливаю её. А тогда, я даже как-то не понял. Вы знаете… это всегда в первый раз, когда у Вас умирает, скажем вот, женщина…

[Елена Фанайлова:]

— Близкий человек…

— …женщина, с которой Вы прожили 13 лет. И… т.е. этому научиться не возможно и… но я наблюдал за собой… профессионально так, холодно, и понял, что я ничего не чувствую. Мне все пытались соболезновать в зале суда, поскольку я в этот день рано утром выехал в суд. Но я… мне было б стыдно признаться, что я ничего не почувствовал. А п… а сейчас чувствую и мне тоже за это несколько стыдно. Я себе говорю: «Ты что, совсем там спятил? Вот пишешь теперь стихи там… умершей женщине. Это нелепо… Это самое… лучше найди себе какую-нибудь новую шлюху юную. Чего ты это… разводишь тут… все эти…» А тем не менее, некая определённая… вот загадка после неё осталась. Плюс она исчезла совсем. Они же её сожгли. Глупо. Надо было как-то сделать вот такой… такого типа человек, как она, должна была бы иметь могилу. А… к ней бы ходили на… там на поклонение… я думаю. Они её как-то сожгли и в общем её… совсем ничего от неё не осталось. Нет её в природе. Никакой. Одна химия какая-то такая. Ну она была не умная. Она была очень страстная женщина, но не умная…

[Елена Фанайлова:]

— А мне кажется, что это для человека важнее, чем ум.

— Да, конечно.

[Елена Фанайлова:]

— Потому что…

— Я вот её вспоминаю чаше всего… как она ходила на… абсолютно голой, за исключением… такие на ней были… красные такие тон… ну, как бы, мелкие такие трусики значит на этом самом… и пьяная вдребезги с бока… с бокалом вина. Она ходила по нашей… так называемой, мансарде… и ногами ударялась о мебель… и играла на всю мощь… у нас эта система музыкальная и… и пела Грейс Джонс. А… вот эту: «Amore mio», такая… и она подпевала ещё… страшнее подпевала. Там сама музыка трагическая и текст такой трагический, исполнение мощное… Но она ещё мощнее как бы всё это звучало. Вот я её такой по… такой вот… постоянно… в этой сцене вспоминаю. А она, конечно, б… она мало что понимала, но… но я себя помню, я ей всегда… моя дежурная фраза… обращение к ней было: «Ты не понимаешь». Потому что я чувствовал, что она не понимает многих вещей. Вот она не понимала… я жил с ней, я её очень любил, но это как бы я, это была моя… любовь… как бы. Она, возможно, казалась ей более такой холодной и какой-то… А моя любовь… она была… мощная. Я как бы… ради многих вещей от неё отказался. Я жил с ней. Это было насилием над собой, чудовищным. Потому что я иной человек. Но тем не менее, я… я как бы был восхищён ей. Она это не понимала. Какие-то вещи… Она не понимала, что я… ну… т.е. я… я был больше бунтовщик, чем она. Она-то дума… Хотя я поверхностные вещи принимал… Но я был куда больше. Я бунтовал против всего. И, как Вы видите, даже против Господа Бога теперь уже. И… и у меня это… но у меня это было организованно и как бы вот… такой организованный бунт. А она собственно бунтовала против не… ну, не больших вещей, хотя… ну например, очень много значило в её жизни непризнание там… А… она, конечно… хотела признание мира. В очень большой степени.

[Елена Фанайлова:]

— Её никто не заменил? Была же юная девушка, которая, по имени Настя, если я правильно…

— Ну, это уже моя личная жизнь. Не будем о ней говорить.

[Елена Фанайлова:]

— OK-OK! Если нет…

— Такую как Наташа заменить трудно. Она всё-таки была… необыкновенно страстной, необыкновенно талантливой и необыкновенно порочная, и зловещая, и, конечно, её заменить тяжело.

[Елена Фанайлова:]

— Вы помните, то что она говорила, её голос, или то как она двигалась, или что? Вот кроме той сцены, которую Вы описали…

— Вот… ну я не знаю. Я не думал об этом. Во я эту сцену чаще всего вспоминаю, есть и множество других…

[Елена Фанайлова:]

— OK!

— Как ни странно от женщин не вспоминается… Как это называ…? Секс. Не вспоминается. Нету… Не вспоминается. Вспоминаются какие-то вещи… запахи там… вот такие сцены, как я увидел. Но я думаю, что у женщин от мужчин тоже, наверное… именно не-не это… Это странно. Я всегда раздумывал на этим. Потому что в моей жизни мне всегда казалось, что это… очень… с… как бы… важно было. А вот спустя время я о бывших жёнах не… с ужасом не мог вспомнить. Ну-ну, мог так себе представить, но картина всё равно получалась искусственной. И получается как-то и… Необходимы какие-то подпорки. Сразу начинаешь думать, как там… извне.

[Елена Фанайлова:]

— Ваша любовь к Елене Щаповой вдохновляла м-м… очень многих Ваших читателей. Т.е. девушки моего поколения, скажем так, они говорят, что есть два мужчины, которые умеют писать о любви и которые, видимо, понимают, что такое любовь. Это Бродский и Лимонов. А… что Вы на это скажете? И… осталась ли Елена, например, таким же важным человеком, как Наташа, в Вашей жизни?

— Нет, к сожалению, Елена потускнела. И, конечно, это… если говорить что… возм… Ну, Наташа боролась против этой… женщины… всегда. Но она выиграла… в результате. Т.е. она сумела за… вытеснить. И теперь уже выиграла как бы навсегда в этой борьбе поскольку вот… ушла. И… мне… не импонирует никак Елена Сергеевна. Т.е. она мне… она мне перестала нравиться в развитии её образа…

[Елена Фанайлова:]

— Который стал…

— Она перестала мне нравиться. Она ста… она не… не восхищает меня, не удивляет никак. Поэтому мне не интересно.

[Елена Фанайлова:]

— Она стала буржуазкой?

— Я не знаю. Я не слежу за её жизнью. Мне не доступны даже её… я не всегда даже знаю, где она находится. Мне это совершенно перестало… не… интересовать. И мне даже несколько стыдно, что во мне возбуждала какие-то чувства эта женщина.

[Елена Фанайлова:]

— Ну, дело, наверное, не в… Точнее скажем так, дело не всегда а… в персонаже… дело не всегда в этом субъекте, которого мы выбираем. Дело в тех чувствах, которые оно в вас вызвало и еще раз говорю, что а… для людей это было очень мощная любовная история.

— Ну, для людей… это их… Вы же меня спрашиваете.

[Елена Фанайлова:]

— Да.

— Людей… это их проблемы. Но не мои.

[Елена Фанайлова:]

— У Вас была какая-то ревность литературная?

— Была ли ревность? Ну была, конечно. Да, безусловно.

[Елена Фанайлова:]

— Слушайте, если тяжёлый и неприятный вопрос…

— Нет, а почему же… Чего тут неприятного? Да нет. Иосиф давно у… мёртв. Ничего неприятного тут нет. Ревность по отношению к нему была… у многих, наверное, литераторов. Что касается меня, я всегда чувствовал себя не только равным ему, но и как бы впереди его. Я как писатель был безусловно и остаюсь более современным и… Бродский он… он… поэт 30-х годов. Не даром он так нравился Одэну, который… сам Одэн поэт именно 30-х годов… по всей его… Он каким-то чудом вот появился в… в этой нашей герметической действительности Советского Союза. Иосиф Бродский, я имею в виду. И… но… по сути своей… по… по фактам его дарования, его таланта… он таки поэт 30-х годов. Вот такой, как Одэн, или какой-нибудь Ботфель Бенн, вот такого плана. Я… я же… полагаю, что я… оказался совершенно современным по… поэтом. И поэтом, и писателем, и… и… и… ну, мыслителем. Назовём это пышно так.

[Елена Фанайлова:]

— Как Вам это удалось?

— Это я полагаю… Это от мамы с папой даётся. Этот ген… генетически, наверное, даётся это всё, и потом либо развивается, либо… либо… зарывают талант свой в землю. Но вот я свой не зарыл. Ну я… я завидовал судьбе Бродского, не… Таланту… у меня не было нужды завидовать. У меня свой всегда был. Я его, несмотря на то, что у меня была тяжёлая литературная судьба и достаточно долго меня не хотели видеть ни в каком виде в литературе, но тем не менее сомнений у меня никогда не было относительно себя самого и своей значимости и величины. А… а вот судьбе Бродского безусловно я завидовал. Был бы… было бы мне легче, если бы я имел вот подобную судьбу. Но это тоже объяснимо, почему я имел вот такую судьбу. Потому что я шёл с… с новым. И новое они не всегда не хотят. Его высмеивают вначале, потом к нему привыкают, потом постепенно его адоптируют всё же. Вначале не многие люди, потом… А он шёл уже с таким… академическим. Он поэт академический. Его очень удобно изучать. Не даром его первыми, безусловно, ценителями были… русские слависты. И вообще его судьба уникальна, поскольку он умудрился будучи поэтом, да ещё 30-х годов, и оказаться… доступным… и нужным… в культуре вот Соединённых Штатов Америки.

[Елена Фанайлова:]

— Я думаю, что…

— И… и признанным при жизни. И вот это… и конечно его… вот особенность этого его… академизм его дарования этому немало способствовал. В основном вся… именно поэтому. Поскольку в самой Америке, когда там появился Бродский, такого типа таланта просто не было уже. Там были кто угодно. Был Аллен Гинзберг, был там… а… ну любой… Джон Ашбери был. Великолепный, кстати, поэт. И многие другие. Можно их перечислять, можно и не нужно. Но они все были действительно современные, а его… вот этот академизм и универсализм такой и… это дел… это льстило Соединённым Штатам, даже в переводе. Вот такая… им нужно было, чтобы у них был, пусть в переводе… И он… Они его и взяли. Это история крайне необычная и… такого успеха… редко какой литератор иностранный добивался когда-либо такого. Всеобъемлющего огромного успеха. Поэтому к вот этому успеху да я завидовал. У него были деньги. У меня их никогда не было. И… мне было сложно жить и осуществлять свои желания.

[Елена Фанайлова:]

— А может быть всё началось с того, что он попал в тюрьму и все слависты узнали о его судьбе из… «голосов», да?.. из радио-информации, которая была в то время. И это сделало ему биографию, как предполагала Ахматова.

— Ну, это тоже, безусловно. Это немало важно. Но мне уже некого ревновать. Т.е. те, кто… чьё мнение я ценил, они умерли, и кому я завидовал, они умерли, т.е. вот для этого надо в России долго. Вот я и живу… живу уже достаточно… надеюсь, ещё много лет проживу. И вот в свои 62 года я потерял соперников. Они все погибли. Ну, в известном смысле, да… Каждая смерть это гибель, так или иначе. Вот они погибли. И теперь… и я писал… пытался… в своей книге «В плену у мертвецов»… Там есть разговор с… с мёртвым Бродским. И… вот я оказался в положении в таком чудовищном, когда не с кем… не с кем, как бы, не с кем соревноваться и нет арбитров тоже, и судьи у… погибли и как бы и… ну для меня много значил там… мой отец. Я хотел ему многое доказать. Вот он умер пр… год назад. Я бы хотел ему ещё многое доказать, а он уже умер. Вот так он меня как бы подставил, да? И… там я хотел бы доказать той же Наташе многое. А она умерла. Я хотел бы Бродскому доказать, а он тоже ушёл. Хитрые, да?.. какие.

[Елена Фанайлова:]

— Да.

А я вот со своими тепе… жизненными силами, с огромной энергией вот… оказываюсь… так они меня…

[Елена Фанайлова:]

— Кинули…

— Так они меня кинули, да.

[Елена Фанайлова:]

— Слушайте, и вот как же жить-то, вот если не верить в то, что они Вас слышат, видят или увидят и услышат. Даже… ради чего тогда? Было…

— Есть… есть область политики, где… вот есть Путин. Это, конечно, не Путин-Путин, а именно Путин, ха-ха-ха…

[Елена Фанайлова:]

— …

— Вот есть соревнование. Есть соревнование. Так говоря, нагло. Есть. Вот мы посмотрим. Мо… мои эти пацаны, вот эти дети… Над нами все смеялись. Сколько лет смеялись. Теперь перестают смеяться. Я им говорил. Это было моё с… давнишнее… Я говорил всегда одно и тоже. Я говорил: над Петром Первым и над его потешными полками с этими подростками тоже смеялись. А потом они пошли и выиграли всё, что могли. Все эти Преображенские, Семёновские… А там хохотали до упаду. Вот бегают с деревянными ружьями! Я говорю: Вы увидите… Я де… изготавливал будущее в середине 90-х.

[Елена Фанайлова:]

— В тоже время…

— А… а надо мной смеялись и говорили: «Ну вот там поэт ты великолепный, ты доказал, что ты великолепный там прозаик, но политика — это не твоё.» И те же… та же глупая… вторая жена Елена… утверждала, что я якобы полит … куда он лезет? В политики… Ну, такая мещанская… такое… высказывала мнение. Ну, множество людей. А вот… вот в политике да, есть горизонты, есть куда идти, есть путь. В какие-то ещё… люди… Мне… это… важно иметь стимул. Вот я имею. В этом. А в литературе никакого такого. Ну, как бы нет соперников. Не с кем… Поэтому го… какая-то, по-моему, старая новозеландская песня дикарей… она права… береги там врага своего. А [смеётся] врага тоже. Потому что враг, соперник… больших врагов надо ценить. Это… это и есть жизнь, поскольку жизнь это конфликт. А где нет конфликта, там нет ничего…

[Елена Фанайлова:]

— Слушайте, он, да, враг — не предаст никогда, я полагаю. Но и в Ваших книгах, да?.. и… в реальной жизни мне доводилось видеть людей, которые как раз в середине, в конце 90-х были в Вашей партии, а потом ушли оттуда и стали вполне себе, знаете, яппи или служащими, или такими довольно цивильными…

— Меня это нисколько, никак не удивляет и не… не огорчает…

[Елена Фанайлова:]

— Вы знаете, я о другом хотела спросить. Много ли было в Вашей жизни предательства? И как Вы вообще его встраиваете в свою систему мироощущения?

— Ну, по сути дела… если… если говорить о людях… только близкий человек может предать, а… случайный человек, он… он даже не предаёт, он как бы, ну… он выбирает наиболее устраивающий его вариант… с… ситуации. А как можно сказать: вот меня предал А… там Акопян, да?.. во время… этого… во время моего процесса. Ну, так я не считаю, что… предал, поскольку он не был мне близким человеком. Я смотрел на него так… и ни как… но я предполагал, что… я не думал так напрямую… но я предполагал, что… появятся люди, которые захотят выжить… В этом смысле предательство женщины оно более такое болезненное, поскольку это… как бы… это свой.

[Елена Фанайлова:]

— Товарищ.

— Да. Это свой. И тут… и средства огромные у женщины обычно… для этого… набор инструментов гигантский…

[Елена Фанайлова:]

— А именно?

— …для предательства. Всё! Тело… там, чего угодно…

[Елена Фанайлова:]

— У мужчин… меньше? Средств…

— Я не знаю. Я чего-то с большим трудом себе… как-то мне мужские предательства… проходят мимо меня. Я не вижу почему-то… не вижу примеров. Мне так кажется. Я не знаю. Наверное, они есть. Но у меня почему-то нет. Возможно, что я сам не… не… ну я не думаю, что я кого-то предавал. У меня не было такого.

[Елена Фанайлова:]

— Послушайте, если… всё… если человечество такая плесень, да? То какой смысл имеет… пафос, героизм, страсть, с которой Вы бросаетесь в атаку и призываете…

— Героизм это единственное, что остаётся человеку. Это… действительно, вот если это так, такая плесень там, созданная для того, чтобы обеспечивать Луну, согласно Гурджиеву, то… единственное, что человеку остаётся — это героическое отношение к собственному существованию. Это понятно, по-моему.

[Елена Фанайлова:]

— М-м… но это лишает героизм смысла. Вам не кажется? Героизм бессмысленен.

— Почему? Ну… почему же? Вовсе нет.

[Елена Фанайлова:]

— Ради чего умер Ваш любимый герой Мисима?

— Он не мой любимый герой, начнём с этого. Это заблуждение. Когда-то я да… увлекался и… интересовался, но он не является моим любимым героем. Мисима умер ради жеста. Ему хотелось это сделать. Он даже не попытался… выиграть.

[Елена Фанайлова:]

— Ради…

— Не попытался… осуществить государственный переворот. Он хотел именно этого жеста. Вот он и… и осуществил свой жест.

[Елена Фанайлова:]

— Вы могли бы умереть ради чего-то?

— Ну, а как… безусловно, насильственной смертью человек всегда умирает ради чего-то.

[Елена Фанайлова:]

— Нет, иногда…

— А я твёрдо верю, что меня всё-таки ожидает на… я думаю, насильственная смерть, так сказать. Так я считаю. Конечно, а как… я… у меня есть принципы, у меня есть… вера.

[Елена Фанайлова:]

— Вы говорите о возможной революции?..

— Есть энергия воплотить… воплотить всё это. До сих пор всё ещё достаточно огромная энергия. Коли вообще жизнь… её… её конфликтов…

[Елена Фанайлова:]

— Смерть может застать Вас врасплох?

— Ну, я стараюсь сделать так, чтобы она меня не застала. Ну, конечно… надо очень… чутко… относиться к… к смерти. Смерть важное дело. И она должна быть… Нельзя позволять другим… взять инициативу… в этом деле и умереть так, как им хочется. А надо умереть так, как мне хочется. Вот такой вариант предус… должен быть. Постоянно надо её иметь в виду.

[Елена Фанайлова:]

— А может быть… А может быть это жизни захочется, чтобы Вы умерли по её законам? Или Вы думаете, что…

— Нет. Я знаю, что я принимал в своей жизни несколько решений, которые отрази… как бы… Моя судьба была бы совершенно иной, если бы я этим решением… не принял, или же принял бы другие решения взамен. Т.е. я абсолютно верю, что человек очень сильно оказывает влияние на свою вот эту… судьбу. Я в этом убеждался и… и… Конечно же, за… какая-то карма там в соответствии с теми талантами, которые человеку даются. Вот она… она есть. Но одновременно есть и какое-то мощное участие человека в своей судьбе и… вот я это делал. Я, видимо, достаточно звучу высокомерно и это… как сказать, ну… высокомерно и… а… несколько с такой манией величия, но… я честно скажу, в этом у меня есть определённая простота. Я это… отношусь к этому… ну, я так считаю, что я всё-таки имея право кое-какие там промежуточные итоги своей жизни уже сейчас там… да? …подвести, назвать что-то и… мне… я считаю, что вот этот вот человек — Эдуард Лимонов — он создал ряд достаточно безумных книг и вообще тип он… достаточно занятный, достаточно обаятельный, неприятный, какой угодно. Вот если бы я такого человека когда-то в жизни увидел, я бы ему страшно завидовал чёрной ненавистью… вот именно такому, какой он есть.

[Елена Фанайлова:]

— Хотел бы познакомиться?..

— О! Я не уверен. Все эти гении в кавычках и без кавычек… очень с ними сложно и тяжело… существовать. Я знал несколько гениев. Они были крайне тяжелы.

[Елена Фанайлова:]

— Подросток Савенко хотел бы познакомиться сейчас с Эдуардом Лимоновым 62-х лет?

— Ну, да. У нас вот в партии много подростков Савенко, которые хотели и познакомились с таким.

[Елена Фанайлова:]

— Какие у них отношения?

— Отношения всякие. Есть и… отношения огромного, видимо, пиетета… почти священного такого ужаса и одновременно есть и… оспаривание, безусловно. Есть, конечно. А как же? Рабочие, назовём их так, отношения рабочие.

[Елена Фанайлова:]

— А вот писатель Лимонов как сейчас смотрит на подростков Савенко?

— Мне нравится очень. Меня не смущают ни недостатки, ни какие-то… Я не считаю, что человек должен быть неуязвим как бы, что он должен быть абсолютно такой без… Ещё давным давно, я помню почему-то, мне даже снилась эта фраза много раз Шопенгауэра: «Красота невозможна без известного нарушения пропорций». Даже и мне так тоже кажется, что дефекты подростков, они их только украшают. Я очень горжусь тем, что я не навязываясь, не заискивая как-то сумел вот обеспечить себе будущее вот в лице тех людей, которые к нам приходят, потому что на самом деле… Мне сейчас стали в какой то мере признавать мои заслуги как политика, но эту заслугу никто собственно её… о ней даже не упоминал. А это ведь мне удалось поучаствовать в создании вот как бы будущего. Я в этом и участвую. Национал-большевистская партия, этот коллектив — это такая гостья из будущего. Чего я не могу сказать о моих, скажем, коллегах по писательскому цеху. Они как раз абсолютно, откровенно и тяжело принадлежат прошедшему времени. Всё… вот с ним они повязаны. Они… о нём они горюют, о нём они вздыхают, его они живут. Вот этим прошлым.

[Елена Фанайлова:]

— А что Вы думаете о своих коллегах по оппозиции: о коммунистах и о «Яблоке»? Они-то не обращены в прошлое?

— Как Вам сказать? Ну, конечно, мы создавали свою партию… совершенно по-иному, на иных принципах. И когда мы её создавали, мы хотели дать смысл жизням, да? Это очень… это выше политики даже. И я считаю и сегодня, что настоящий вождь, опять таки в кавычках и без кавычек, т.е. тот кто ведёт, он даёт смысл жизням своих последователей. И в лучших проявлениях вот нашей партии я и вижу… мы даём смысл в лучших проявлениях, безусловно. Существование этих вот наших ребят.

[Елена Фанайлова:]

— Вы верите в то, что когда-нибудь можете стать президентом России?

— Ой, я не хотел бы стать президентом. Меня не совсем устраивает эта… точнее, никак не устраивает эта ситуация. Я хотел бы быть человеком, который совершит вот… ну, совершит революцию. Я бы хотел, да. Но быть президентом я бы не хотел. Я не люблю Кремль. Мне он неприятен… и физически. И мне кажется, его надо сделать музеем или, может быть, его надо разрушить и на месте его создать парк какой-нибудь. Кремль это символ нашей несвободы, это… феодальный замок. Если так вдуматься, абсолютно зловещий такой, как какой-то храм змеи. Знаете, в фильмах о Конане-варваре? Это говорит Вам не демократ… записной, который вот там, а это говорю я. И мне Диснейленд этот… на холме… он мне просто физически неприятен. Он как паук. Вот если посмотреть даже, он как такой паук распластался там, сидит. Попадали туда в своё время красные командиры и их стали… ходить в этих теремах сгорбившись, проходить в эти двери… Я недавно был в Кремле. Илларионов встречался со мной.

[Елена Фанайлова:]

— А что он хотел?

— Да он хотел удовлетворить своё собственное любопытство. У меня такое впечатление. Во всяком случае он не выступал от имени… от имени государства. И я был потрясён: он изнутри — Кремль — похож на тюрьму. Вот как саратовская тюрьма. Я там сидел в камере и считал кирпичи. Вот так вот из окна Илларионова можно посчитать кирпичи в кремлёвской стене. И внутри ужасно гнусно. Там полно солдатни. Солдатня в валенках с этими автоматами висящими… Такое впечатление, что мы просто живём… ну, как бы на второй день после переворота какого-то. Неприятно, неприятно… солдатня и какие-то решетки, асфальт старый… Вот полное ощущение, что это вот… где-то вот в тюремном дворе, да? К тому же ещё какие-то баррикады при в ходе вот в этот девятый подъезд. Там и… почему-то весь вестибюль загорожен каким-то стульями или столами… наспех так сделано… такие… не понятно — чего это, зачем это? Неприятное место.

[Елена Фанайлова:]

— Скажите, а вот в России в XX веке было несколько социальных революций. Ни одна из них народу не приносила того, чего хотел народ.

— Как это не приносила? Октябрьская революция чрезвычайно изменила Россию. Она просто до неузнаваемости её переделала. Россия была бедной крестьянской страной. Она какой-то Индией захудалой была вот, моё мнение, какой-то такой. Крайне она была похожа одновременно на Индию, на Турцию… с этим… господином… царём… казаками его. Вот рядом… в географических журналах того времени, тогда не было фотографий, а были офорты. Помню я в Париже нашёл вот старые такие журналы и рассматривал их… Россию помещали рядом с какими-то там… вот Турция, да, картинки из Турции, да? Тоже все в барашковых шапках. Только что чалма отличала вот турецкого султана от российского царя. А так вот… это достаточно это выглядело… ну просто пыльно, старо и неприятно. А после революции Россия стала современной мощной державой. Масса людей… ушли из деревней в города, произошла индустриализация. Т.е. нельзя так вот с бухты барахты говорить, что ничего не дала. Дала. Каждая революция даёт… массу… Другое дело, что, конечно, революция не решила проблему смерти, да? Мы с Вами не бессмертны. Тот, кто решит эту проблему, тот людей может очаровать навеки. Если бы я мог решить, например, проблему смерти, я бы вышел к народу и сказал: «Ребята, оставьте своих… всех других! Идите за мной!» Но революция решила массу проблем. И революция китайская решила. Она накормила наконец этих безумных китайцев. И российская революция очень много дала.

[Елена Фанайлова:]

— Я всего лишь про то, что во время революции люди умирают, а потом люди, которые начинают пользоваться плодами революции, они всё равно делают так, что социальной справедливости не бывает.

— …Люди так и так умрут. Это надо говорить всем. И кто-то умрет, я не знаю, от передозировки, как вот Наташа умерла, видимо хотела умереть, ну, кто-то умирает под автомобилем, кто-то своей смертью. Судьба человека это смерть. Поэтому тут нет… никакой необходимости разводить тут всякие нюни и говорить о том, что как вот несчастные люди погибли в революции. В революцию погибнуть… с вот этой свободой гологрудой там на баррикаде это великолепно. Это лучшая смерть на мой взгляд. А что собственно… что такое жизнь? Сидеть тридцать лет… одну и ту же операцию на заводе где-то делать там, вставлять какую-то шестерёнку в… в один и тот же станок, с одними и теми же движениями, да? когда одни мышцы развиты больше, чем другие… одного пальца или двух пальцев… это б… Это бред. Это как бы отношение неуважительное к человеку. Как к скотине. Вот это всё… производительность труда там, ВВП. За одно за это надо отхлестать, т.е. надавать людям как минимум пощёчин, даже и главе государства, поскольку… так нельзя! Какое ВВП, к чёртовой матери! Жизнь это благородно. Это благородно. И смерть благородно. А вот это… вся эта гнусность и подлость эти… заводы, фабрики, ВВП…

[Елена Фанайлова:]

— А как революция решит эту проблему?

— Ну мы говорили с Вами сейчас о тех, которые совершились. Они проблему не решили. А те, которые совершатся, они могут решить много проблем. Мир не должен быть таким, какой он сегодня. Это безусловно и пусть нам не запудривают мозги, что в цели каких-то неизвестных… в неизвестных нам целях люди вот должны вот жить именно так. Ничего подобного! Это скучная, тяжёлая, неприятная манера жить. Потом у нас вот постоянно печалятся: «Вот люди вымирают». А зачем нам люди? Мы с этими-то справиться не можем… вот скажем, в России. Ну… возникает… можно задать философский нормальный… вопрос: зачем нам столько-то миллионов? Вот Вы хотите что… вот у нас сейчас 144, Вы хотите 200? А зачем они Вам? Что Вы с этими людьми… что Вы им предложите? Какую судьбу? Вы хотя бы этих-то как… дали бы им возможность чуть-чуть пожи… с… вздохнуть свободой и пожить, как Достоевский говорил, по своему разумению, по своему капризу. Этим-то не дают ничего.

[Елена Фанайлова:]

— Эдуард Вениаминович…

— Т.е. моё мнение, это… должна быть в скором времени пересмотрена… вот эта вот… система существования в этой западной цивилизации, когда человек рассматривается как машина, производящая и потребляющая. Т.е. это… это настолько губительно вообще-то, и унизительно для человека, быть вот этой машиной. А… многое должно быть пересмотрено. Возможно, все законы должны быть пересмотрены. Возможно, люди не должны жить вот в тех государствах… феодальных государствах… нации, которые сложились… Кто сказал, что надо нести… что надо быть св… вот… я… я очень часто не вижу ничего общего… у меня… и… я не знаю, у каких-то вот там… там соседей по дому или где-то… Мы настолько… мы совершенно другие животные, как бы. Ну, никак… Ничего общего нет. И почему я должен… жить и… или я или подобные мне, или какие-то люди с более… живым взглядом на всё окружающее… Почему мы должны жить и подчиняться тем же законам?.. и прочему… Я вот всегда думаю, может быть, пенсионерам, скажем, может быть, одно государство нужно, да? Потому что они… они вот старые, у них б… они озабочены своей безопасностью, своим благосостоянием… Вот, может быть, им надо… А что у них общего с этими бега… бегающими… очень быстро там… сбегающими по пять ступенек вверх по лестнице подростками? Да ничего! Хотя вроде один и тот же вид, а… и все интересы абсолютно противоположные. И… и т.д. …Возможно, должны жить люди творческие отдельно… я не знаю, какие-нибудь безумные там, всякие Осмоловские, Кулики там, Бренеры в одном государстве… а… а все остальны… а… какие-то вот… шахтёры там с психологией шахтёров, может быть им нравится вот… предположим, что им нравится лезть под землю, там что-то копать, ломать… А они должны жить отдельно. И… б… ведь раньше были, кстати, вот такие государства там как… была какая-то Спарта, да? С воинской дисциплиной, безумно там агрессивная, мощная Спарта. Люди-воины. А рядом были такие разнеженные Афины, где процветали все грехи. Возможно, и… и вот так они… Ну, я говорю приблизительно. Сейчас же нас всех под одну гребёнку… вот эти ужасные пуритане, похожие на доски, они нас приучили к этой вот… к такой цивилизации, где почему-то… мы… что-то постоянно производим, считаем, кто-то… у кого меньше вот этих там… я не знаю чего там… у компьютеров. Тот горюет и сидит и плачет. А чего тут плакать? Я испытал в тюрьме такие озарения, что мне никакие… как бы ну… вообще жизнь мне казалась вдруг сказкой такой злобной. Или я там был… бывал в горах Алтая и… где вообще нет производства. Там… там очаровательно! Там просто потрясающе жить. И, может быть, не надо нам вот эти миллионы людей. А, может, нам надо совсем немножко. Ну, так пусть живут! Может быть, всего на всего там на каждый континент, скажем, по миллиону.

[Елена Фанайлова:]

— Эдуард Вениаминович…

— Вот как надо! Надо… не… я надеюсь, что женщины, может быть, не будут так много рожать. На кой чёрт столько людей-то?! Ей богу! Пусть хоть эти как-то живут и… и вот создают какие-то новые образования, как-то живут по новым принципам. И я уверен в своей правоте вот стопроцентно, что я не сижу тут и не фантазирую и не говорю… я думаю, что человечество всё равно придёт… потому что это разумно, то, что я говорю. Так и будет. Поэтому, когда нам… всякие дебилы говорят, что там Россия там исчерпала лимит там на революцию. Это просто глупые, животастые, беременные мужчины, сидящие там где-то во всех этих Госдумах… тюфяки и уроды. Я говорю вещи умные и полезные, и они будут воплощены обязательно.

[Елена Фанайлова:]

— Люди в политике… они воспринимают Вас как политика или как литератора?

— Они меня воспринимают в зависимости от того, что я заработал на сегодняшний день. Вот сейчас я заработал внимание общества, и партия заработала внимание общества. Вот они ко мне так и относятся. Если завтра я впаду в небытие, соответственно они также будут относиться… Это достаточно безжалостная, нормальная среда, где… человек весит столько, сколько он сегодня… как он котируется… на этом рынке идей, идеологии… Кстати, эти люди… там не все бездарные… и есть талантливые люди. И я бы, если… вдруг мне пришлось бы управлять государством, и я надеюсь, это произойдёт когда-нибудь, то часть из них я бы инкорпорировал. Безусловно, поскольку у них есть умение, навыки, чутьё, наглость, нахальство.

[Елена Фанайлова:]

— А хороший поэт может быть хорошим политиком?

— Всё такие умозрительные вопросы… Мао Цзэдун был поэтом и очень не слабым… и писал стихи с юности до самых последних… дней. А политик он был блистательный. Абсолютно. Вот есть хорошие книги английские о Мао Цзэдуне, где есть его стихи… во множестве. А п… Он везде писал стихи, на каждом этапе своей жизни, на каждом привале во время войны. И мыслил себя как поэт.

[Елена Фанайлова:]

— Ваш…

— Вот исчерпывающий ответ. Дальше можно никуда не ехать.

[Елена Фанайлова:]

— Нет, ответ для меня далеко не исчерпывающий…

— А для меня абсолютно исчерпывающий. Мао Цзэдун один из величайших политиков XX века. Он превратил из совершенно безумно отсталой, разобщённой… свою страну превратил в передовое государство… [звонок мобильного телефона] Прошу прощения! Сейчас у меня… телефон. [по телефону] Да? Алло! Да, здравствуйте, Иван! Я поживаю нормально. Нахожусь посреди интервью. А сегодня что день рождения?.. А во сколько? Подъеду, наверное. Я минут через 20—30 освобожусь и, может быть, подъеду… я подъеду. Т.е. вот… и… там на Фрунзенской набережной [неразборчиво] Хорошо, я подъеду. Да, спасибо!

[Елена Фанайлова:]

— Мао Цзэдун, конечно, великий политик. Но был ли он великим поэтом?

— Он был… я так полагаю. Вот перед смертью… перед смертью он… медсестра за ним ухаживала и он сказал ей: «Скоро старый Мао уйдёт… на тот свет. Туда, где находится великие… Я завещал, чтобы мой прах развеяли и бросили в воды Яндзы. И вот тогда ты туда пойдёшь и скажешь рыбам: «Рыбы, дядюшка Мао любил кушать вас. А теперь вы будете кушать его и всё в природе восстанавливается.»» Разве он не был великим поэтом? Конечно был. Когда он поселился во дворце в Пекине, то поскольку он был крестьянский… он стал таким крестьянским императором. И вот в императорском дворце перед своим зданием он приказал посеять поле маиса. Разве он не был поэтом? Его ребята были настолько крестьяне, что они пробовали… заняв Пекин… они пробовали прикуривать от электрических лампочек. Разве из предводитель не был поэтом?

[Елена Фанайлова:]

— Я имею в виду излишний романтизм, который всё-таки поэтам свойственен… и очень специфический склад внутренний… хорошего поэта, понимаете, крупного поэта? А насколько это… эта нереалистическая… этот не… этот не… этот нереалистический внутренний мир… насколько он может с… корреспондировать с миром реальным, на сколько он может… а… вообще этот ум поэта, насколько он может понимать как движутся… как движется психика толпы? Как… что нужно там рабочему, что нужно этому там, не знаю, бедному студенту? Вот как у поэта с реальностью обстоят…

— Задача руководителя… вождя, я имею в виду только крупных… водителей масс… Вот задача — придать смысл жизни людей. Вначале смысл жизни членов партии, потом всего народа. Поэт существует тоже в истории… у него должно быть обострённое чувство истории. И точно такое же чувство истории обязательно присутствует у политического деятеля. Этот тот же механизм. Политика вдохновенна… столкновение толп… и столкновение интересов, гигантские празднества на открытом воздухе, и любой митинг, любая толпа, любое шествие… это всё гигантские всё такие вот… выступления на пейзаже, на равнине, в горах, на площадях. Всё это при шелесте знамён… это безумно энергично всё.

[Елена Фанайлова:]

— Я Вас спрашиваю не про поэтов как таковых, я Вас спрашиваю про поэта Лимонова.

— Я не есть поэт… что называется… ежедневно я… [неразборчиво] время от времени возвращаюсь… возникают эти во мне мелодии. Но я очень мало пишу стихов и вообще не намеревался это делать. Но… очевидно это… какая-то надобность… такая базовая… в озвучивании тех мелодий, которые во мне время от времени звучат.

[Елена Фанайлова:]

— Я вообще думаю, что Вы человек довольно хрупкий… По тому… даже по тем словам, которые…

— Ничего себе хрупкий… т.е. называется…

[Елена Фанайлова:]

— Нет, конечно, тюрьма там, вся эта мужская жизнь, физическая сила… но слова, которые Вы говорили, вот те эпитеты, которыми Вы характеризуете жизнь, очень много утончённых слов, которые Вас вынимают из мира большинства… которые Вас характеризуют как очень нервного персонажа, невероятно нервного. И я думаю, что тот фашизм, в котором Вас можно обвинять или те претензии, которые к Вам можно предъявлять, в участии… в выделении себя из общества… в выделении себя и своей партии из мира. Это всё исходит из довольно хрупкой внутренней конструкции.

— Бесполезно заниматься психоанализированием людей. Надо смотреть насколько они результативны, насколько они эффективны, насколько… они справляются с… приходящими жизненными задачами… вначале своими, а потом задачами общества, насколько быстро и эффективно они решают эти задачи одна за другой. Вот тогда можно говорить о человеке, о стойкости, о… Хрупкость тут понятие неуместное. Я бы сказал, возможно, утончённость, да? Но это было присуще очень многим лидерам… нации, государств… ну, не очень многим, я бы не сказал, но какому-то количеству да, безусловно. И такая определённая… выделение себя и окружающих его… кого там? Военноначальников, командиров, партии… это свойственно многим. Единственная фальшь, допущенная в советское время уже советской властью, которая идентифицировала себя элитой… идентифицировала себя с рабочими, крестьянами, с простыми людьми, хотя это была неправда. Мне её… глупость… лидер должен быть так как толпа. Ничего подобного. Он должен далеко впереди толпы, выше намного, где-то… левитировать там где-то… на… как минимум десятки лет вперёд, а лучше и больше. Видеть и понимать… А только люди утончённые… возьмём этой терминологии, не столь важно. Они могут это делать. Т.е. ясновидящие своего рода. …И порой истеричные, сверхъестественные в каком-то смысле. Не будет преувеличением термин «сверхчеловек», потому что… чё… чё собственно обидного в этом термине нет, ни для толпы, ни для сверхчеловека. Т.е. это человек, возможности которого превышают обычные возможности.

[Елена Фанайлова:]

— Вы как-то осмысляете вот эти слова, которые о Вас говорят, как о… фашисте, или о Вашей партии, как о фашистской…

— Уже никто и не говорит. Это как бы остатки какие-то… Может быть, это в провинции говорят. Кто там, Марк Дэйч или… Ну это же делается за деньги и с определённой целью, по заказу власти, в целях борьбы с на… со мной, с партией. Сейчас говорят только откровенные враги. Или совсем какие-нибудь зашоренные недотыкомки. Завистники есть. Всегда у человека… который вот сумел преодолеть… вот эту… поднялся над определённым общим болотом… у него есть, безусловно, множество завистников. Почти всё… всё его поколение восстаёт против него. Как правило. Иногда… те же чувства… они прикидываются якобы любовью. Но чаще всего просто ненавистью откровенной. Отталкиваясь от этой знаменитой формулы: нет пророка в своём отечестве. Безусловно, люди не хотят признавать пророка в своём возрасте, в своём поколении. Это… автоматически получается, что они тогда ничтожества, если кто-то пророк… Если кто-то жил свою жизнь вот так, а… некто… а все другие по-иному. Но кто-то заведомо побеждает и уже победил, или… или вот-вот окончательно победит. Поэтому… это действует на нервы. Что же? Это понятно. Эстетически, знаете, определённая эксклюзивность это возможно и есть вот определённая отдалённость от толпы, вот это левитирование там горизонта. А нам, может быть, и есть, если Вы хотите, можно назвать и фашизм… эстетически. А можно и не называть. Наверное, и не надо, потому что это определение тоже устарело.

[Елена Фанайлова:]

— Что Вы умеете делать руками? Известно, что Вы в пролом, да?, прекрасный портной! А вот что-нибудь ещё Вы руками умеете делать?

— Женщин гладить там по заднице… Не знаю… Что Вы меня спрашиваете? Я был очень умелый такой человек. Сейчас уже множество вещей забыл. Меня когда-то и мой отец учил, а отец умел всё. От игры на разнообразных музыкальных инструментах, практически профессионально, до… он сделал когда-то первый телевизор сам… ещё не было таких в природе. И всевозможные вещи делал. Иногда смешные. Делал для нас с матерью… сделал глушилку, которой мы могли глушить музыку соседей. Вот, например, когда его… его обычно дома не было… Вообще он был великолепнейший тип умелец. Тип вот русского человека, которого ничему не учили, но он всему научился сам. Я думаю, он бы и самолёт, наверное, собрал бы. Вот он меня научил многим вещам. Вершиной моего творчества в радиотехнике — я собрал шестиламповый приёмник сам. Всё сделал там, начиная от шасси там, все эти отверстия… в алюминии. Всё это я делал. Сейчас я многое забыл. Ну чё ещё? Я делал газету, например, свою. Я сам её клеил, когда ещё не было вот этих всех систем передачи по электронике. Газета… я её сам склеивал, сам вёз в типографию и наслаждался этим делом. Вначале мы платили деньги, а потом я понял: какого чёрта, что я не могу сделать макет газеты? Ну вообще… а… в известном смысле, тотально способный человек. Просто теперь мне многие вещи… не хочется делать. Я, например, не хочу с Интернетом связываться, хотя восхищаюсь этим. Но там у меня есть ребята. Они мне приносят нужную мне информацию из Интернета. Практически каждый день. Сам я ленюсь в это большое море окунаться, хотя нахожусь в восхищении.

[Елена Фанайлова:]

— Слушайте, а кино Вы смотрите сейчас?

— Я не смотрю фильмы. Я столько увидел на Западе. И… столько у меня было и различных и одиноких вечеров в Америке… и где угодно. Я столько фильмов посмотрел… полностью пресытился этим жанром.

[Елена Фанайлова:]

— А почему Вы пишете для глянцевых журналов?

— Это известно во всём мире, что основной заработок писателя всегда это далеко не книги. Даже очень преуспевающие западные писатели… А именно статьи в глянцевых журналах. Это как раз показатель успеха. Потому что… если ты печатаешься в этих журналах, то тебя высоко ценят. Я уже в середине 80-х печатался в… в Париже во французском «Плейбое», во французском «Роллинг Стоунз». И очень гордился этим обстоятельством, и платили мне за кусок 10 тысяч франков, что в общем тогда соответствовало 2 тысячи долла… независимо от… сколько там страниц, 3 страницы или там 10 страниц. Это хорошо. В России меня долгое время воо… У меня был период, когда меня печатать боялись, а… сейчас, несмотря ни на что, печатают глянцевые журналы. У меня были… был «Корреспондент Л»… «Фотограф Л». Ну, во Франции это журнал для домохозяек… так, молодых. Меня это радует. Как раз показатель. Очень большой популярностью на самом деле растянуты такие журналы [неразборчиво].

[Елена Фанайлова:]

— Журнал «GQ» опубликовал Вашу фотографию в обнажённом виде с гранатой…

— Я не видел этого. Когда? Это…

[Елена Фанайлова:]

— У партийцев была реакция?

— Это чёрт знает когда. Это старая фотография. Сергей Борисов делал, по моему, в 94-м году. У меня просто не было денег и… чтобы заплатить за очередные номера газеты… я содрал с него, я не помню сколько, но там какие-то, по тем временам, это были миллионы какие-то. Более того, это делалось тогда для… для «СПИД-ИНФО»… в 1984 году. Для «СПИД-ИНФО», для календаря. Но они как-то перепугались, может. А чё там? Целомудренная фотография… ничего… стоит человек… По-моему, это вполне нормально. Сейчас бы я это не сделал просто, ну я не знаю, у меня есть деньги… не много, но хватает.

[Елена Фанайлова:]

— То, что портной Лимонов хорошо кроил как-то влияет на то, как думал литератор Лимонов и политик Лимонов?

— Я, знаете, делал всё это по несчастью. Мне надо было зарабатывать деньги, а ходить на службу ежедневно я не хотел. Я и изобрёл этот способ зарабатывания денег. Как только у меня была возможность я от этого… в искусство от этого отошёл. Последние себе вещи… я сшил пару костюмов в Париже. За несколько дней там, раз… износил их, выкинул и больше не возвращался к этому.

[Елена Фанайлова:]

— Вы человек со вкусом?

— Я не знаю. Я думаю, я че… да, со вкусом. Но одновременно я такой… мне наплевать на многие вещи. Я не модный человек, безусловно.

[Елена Фанайлова:]

— Да?!

— Т.е., ну, конечно! Мне совершенно наплевать… у меня нет никакого желания… т.е., наверное, когда я был молодой, мне хотелось отличаться от людей… чем-то, одев на себя нечто такое… жёлтую куртку… или что-то иное… а потом мне это надо… я изжил сам себя.

[Елена Фанайлова:]

— А Вам нравится как одеваются ребята у Вас… партийцы Ваши?

— Они одеваются как одеваются бедная городская молодёжь. И стиль возник собственно в подражании бедной городской молодёжи. Поэтому… много чёрного. Собственно не мы изобрели стиль этот… до нас изобретено…

[Борис Бергер:]

— Вот я читаю газету, например, «Лимонка». Там есть колонка, которая называется «Слово вождя». Как вот Вы сами лично, Эдуард Лимонов, воспринимаете вот такое название колонки, рубрика «Слово вождя». Вообще слово «вождь» по отношении к себе, вот… наверное, вопрос глубже. Он, наверное, касается имиджа, т.е. сущности и личности, которые где-то в какой-то момент срастаются, в какой-то момент расходятся друг с другом. Вот, но я хотел бы начать вот с простого примера, вот «Слово вождя».

— Это абсолютно просто. Не надо сразу вспоминать Сталина и… Вождь это тот, кто ведёт, а… поскольку я вместе с ещё несколькими отцами-основателями создал Национал-большевистскую партию… впоследствии отцы-основатели… ну, бросили ребят как бы на произвол судьбы, да?.. то единственным человеком, который остался их вести… не будем употреблять пышные слова — там учитель, но… но который их ведёт, это остался я. И не вижу тут ничего помпезного, ничего глупого и иные какие-то цвета и качества. Подозревать нет… нет необходимости. Ведущий! И всё. Надо забыть прошлое, чтобы пользоваться словарём сегодняшнего… свободно и не думая об этом.

[Борис Бергер:]

— Что касается вкуса, определённого стиля, я сейчас приведу Ваши фотографии в камуфляжной форме. Присутствует всегда некий такой… не знаю, выбор наверное в форме и в фотографических материалах, которые я видел какого-то яна, такого ярко выраженного мужского начала. А в Вашем сегодняшнем образе присутствует что-то там от образа Троцкого…

— [звонок мобильного телефона] Прошу прощения! [по телефону:] Да? Алло! Да, приветствую! Да, здорово! Да, когда примерно? Я сейчас вот во время интервью. Через час. Сейчас сколько времени? Давайте в четыре тогда! [конец телефонного разговора]

Да я никогда не одевал камуфляж свой в тех местах, где он неуместен. Т.е. если были фотографии, то это фотографии: либо я был на фронте… и тогда, на самом деле, даже просили переодеться, скажем… поскольку человек в гражданском на передовой лучшее… лучшая мишень для снайпера, для кого угодно. Я никогда не ходил по городу в камуфляже, по Москве или по мирным городам, это уж совершенно точно. Поэтому всё хорошо, что уместно. В тюрьме я ходил в тренировочном, как вот полагалось… Выйдя из тюрьмы я просто купил себе там несколько пиджаков, там по дешевке и как обычно — чёрные джинсы. Вот всё, что я сделал, там не знаю… Один мой приятель богатый подарил мне несколько своих каких-то там костюмов там… Часть я отдал ребятам, а один сохранил… это костюм. У него достаточно неприхотливая така… такая судьба. Вот купил я себе бархатный пиджак, но только потому что все остальные костюмы… не бархатный — вельветовый, уточнение. Ну, потому что все остальные костюмы, которые я объехал… какое-то количество магазинов… были крайне уродливые и к тому же ещё все на… на три пуговицы. А это автоматически значит, что они удлинённые, естественно… мне, который не гигантского роста, не карлик, но и не гигант… совершенно не подходили. Поэтому вынужденно я, так сказать, приобрёл вот это. У меня всё утилитарно на самом деле. Вот в этой… в этой рубашке меня загнали в тюрьму, кстати. Я в ней просидел весь процесс. Галстука там не полагается. Я противник всяких больших гардеробов. Я потом выкидываю всё. Я книги даже выбрасываю. Настолько боязнь затоваривания, мещания… мебель ненавижу, ну и т.д. Я живу как вор в законе. Я… это мне многие говорили. В смысле, у меня нет ни прописки, ни детей, ни постоянной… работы. Вот так по старому… воровским законам… абсолютно. Квартиру я снимаю. Вон Борис был несколько раз в моей… это захламленная старая коммуналка. Вот и всё. Выглядит она чуть лучше, чем [неразборчиво], но ей это мало помогло.

[Борис Бергер:]

— Вот Вы добрый человек? Считаете себя добрым человеком вообще?

— Я не думаю, что я прямо очень добрый человек. Я не думаю… я вежливый человек, это действительно, и разумный. Это создаёт впечатление крайне такого, хотя я вовсе не добрый. Я решительный. Мне когда-то мой старый друг… Дугин… написал обо мне какие-то жуткие вещи. Типа, если надо, он будет там… комиссаром и всё такое, а если надо, то будет очень и очень милым человеком. [смеётся] На самом деле он не далёк от истины. Т.е. во мне всё-таки преобладает такое… т.е. мой бунт, он разумный бунт. Он умный. Это бунт умного такого парня, который… как бы всё это… Это не визг, не истерика, не впадение в это а-а-а…

[Борис Бергер:]

— Т.е. это проект? Всё просчитано?

— Нет, это не значит, что просчитано…

[Борис Бергер:]

— Нет, я хочу спросить: это романтизм какой-то, сентиментальный нигилизм или всё же это…

— Нет, тут абсолютная убеждённость… в необходимости изменений, в… но это не истеричный, не хаотичный такой пункт, а организованный пункт.

[Елена Фанайлова:]

— Раз уж у нас вопросы про человеческие качества Эдуарда Лимонова. Считает ли он себя человеком, например, высокомерным?

— Нет, я думаю, что я достаточно человек простой. Со мной играла злые шутки моя близорукость вот… Меня… в юности считали высокомерным. Потому что я вроде не здоровался с людьми. А я всего-навсего не носил очки. Считал, что это позорно как-то. А без очков я так плохо видел, что я не узнавал друзей. Вот и всё!

[Борис Бергер:]

— Где-то в критике прочёл, что… Эдуард Лимонов из писателя с политическими взглядами превращается в политика с писательским прошлым. Прокомментируйте!

— Ну, это хорошо сказано. Но я думаю, что бессмысленны вот эти пропорции вычислять и взвешивать. Надо просто… поверить, что намерения серьёзные и… занятие политической деятельностью… оно… ну, навсегда. Я говорю, я занимался бы политикой, если бы имел возможность… и в России там 60-х годов, и 70-х, но у меня не было такой возможности.

[Борис Бергер:]

— Скажите, Эдуард Вениаминович, а вот Вы напишите ещё книгу такую, как «Эдичка», не имеющую отношения к политике, а имеющую отношение, наверное, к чему-то такому очень трогательному и там, может быть, к новому поколению обращённую?

— А может быть я никогда не напишу такой книги. Нет смысла. Это должно было быть один раз. Если бы я переписывал всё время одну и ту же книгу, какой смысл был… в этом. Это была моя литературная юность там… начало… книга взрывчатая, безумная… и она мне принесла и приносит немало проблем. Ну, в частности, идентифицирование там ложного… идентифицирование и меня и героя книги. Но тем не менее я никогда не денонсировал как заблуждение или что-то… Я считаю, что такие всплески гения, как… ну… да не будет это зв… высокомерно. Но тем не менее, думаю… многие хотели бы начать свою карьеру литературную с такой книги. Нет, я не смогу! Потому что меня интересуют совершенно другие вещи, меня давно не интересуют вот эти вот. Один раз я о них написал и достаточно. Почти сразу же после этого я написал очень яркую книгу «Дневник неудачника». Мне она, например, больше интересна. Но одновременно я уже и сейчас вот последние годы писал совершенно чудовищные книги… «В плену у мертвецов», великолепную «Книгу воды». И не надо быть одним и тем же. Более ценятся те таланты… многообразные, у кого не одна тема, не… а такая полифония существует, вот что. На самом деле «Другая Россия» тоже сильная и возмутительная книга. И… в ней немало… хотя всё это собственно представлено так просто, а… но самом деле в ней поставлены вопросы, которые будут решаться и ещё не решены. Там многое стоит под вопросом. В том числе и… и государство, и… У нас на эти вопросы никто не способен ответить сегодня. Во всяком случае из того, что я знаю. Может быть кто-то там сидит в тиши и отвечает. Я хотел бы, чтобы так было, но на самом деле существует ряд серьёзных таких, очень страшных вопросов, на которые надо отвечать. Но вот я написал вот эту «Другую Россию», а потом написал два тома эссе: «Контрольный выстрел» и «У нас была великая эпоха». [Эдуард Вениаминович ошибся: вторая книга не «У нас была велика эпоха», а «Русское психо»] Ну, на самом деле, чаадаевские такие эссе, Гоголя тоже напоминает… Никто ничего не понял. Но я их написал… Ха-ха! У нас нет критики, что самое ужасное. Не… и нет мышления собственно. Мышление костное, к сожалению… либо основанное на французских классиках последних десятилетий. Там с цитатами из Дериды… через каждые… а это и по-французски крайне иссушающе всё выглядит, но…

[Борис Бергер:]

— Раз Вы говорите, что Вам интересно заниматься политикой и даже, если была бы такая возможность, начиная с 60-х, Вы бы этим занимались. И что? Я вот не представляю себе такой образ… как бы Лимонова… с 60-х годов… такого как бы… разъезжающего оппозиционера, да? Т.е. к большому количеству оппозиции. В голове режим Пиночета там, что-нибудь такое.

— А проще представить какую-нибудь… французскую студенческую революцию 68-го года. И это пытались сделать в то время смогисты. Они ещё в 64-м в 65-м выступали как… нет, 66-й и т.д. Они… была я помню… в которой участвовал и Буковский, кстати. Владимир Буковский участвовал в этой босой демонстрации в германском посольстве. Они… не помню по какому поводу, но там было… Все элементы студенческого бунта тогда были в России. Они собирали многотысячные аудитории, это действительно… всё это было. Сейчас об этом забыли… и это носило, безусловно, и политический характер. Многие люди были и… позднее арестованы. Это ещё до диссидентства такого. И высланы… в Красноярский край был выслан… такой был смогист Батышев. Был арестован Буковский. И… т.е. это бунт был, он существовал.



home
| up