Соло/Solo

Лианозово

Генрих Сапгир

То ли это была Лианозовская школа, то ли Лианозовская группа, во всяком случае её теперь называют и так и так. Но для меня, для моих друзей Оскара Рабина, Игоря Холина и ещё небольшого кружка молодёжи в те 40–50-е годы ещё ничего этого не было. Был наш Учитель — Евгений Леонидович Кропивницкий — поэт и художник, который вместе с женой Ольгой Ананьевной Потаповой и дочерью Валей проживал в так называемом Райцентре на Долгих Прудах по Дмитровскому шоссе. Они жили в двухэтажном бараке, в белой аккуратной горенке, там как раз хватало места для печурки, лавки с вёдрами (воду приносили с улицы), двух кроватей, сундучка, полки с книгами и стола с двумя стульями. Дочь Валентина, по-моему, спала на раскладушке. Сын Лев сначала был в армии, потом — в концлагере. Мы, ученики, если приезжали компанией, располагались кто на чём, на кроватях тоже. Сырые дрова в печурке не хотели разгораться. На них плескали керосином и чайник вскоре закипал. Пили чай, водку, читали стихи, разглядывали новые картины и рисунки. Во всей этой бедности был какой-то особенный уют, благородство общения, культ искусства.

Приезжали художники, из них — Коля Вечтомов и Володя Немухин, белокурая Лидочка Мастеркова, тогда ещё нащупывающие каждый манеру своего письма. Потом приехал оригинальный поэт Всеволод Некрасов (его стихи уже печатались в «СОЛО» №2), который стал аккуратно ездить к старику. А уж совсем после, в конце 60-х, из Харькова явился Эдичка Лимонов и тоже стал наезжать к Евгению Леонидовичу. Вообще, у него бывали многие; для нас, юных, влюблённых в жизнь, увлечённых творчеством,— это был магнит. Из-под сократовского, если хотите, лба — зоркие, синие глаза внимательно разглядывали вас в глубину, к уху подносилась ладонь — и вас слушали, слушали! — что было тогда немаловажно. Но и хозяина можно было послушать, он обладал даром прирождённого педагога. Стихи его были свежие, с натуры — конкретные, ироничные, сдержанные, примитивизм в них применялся как приём. Оголённость нашего быта и бытия («Оголённость» — цикл его картин), бараки, барачные жители, порочные девушки Подмосковья — были обычные темы его стихов и картонок. Это было ново, это было непохоже на заказную официальщину, безликую сентиментальную тягомотину. Этому хотелось следовать.

А вообще это был, возможно, последний подмосковный философ, который, как Мандельштам, всю жизнь держал только немногое, самое необходимое. Учитель напоминал мне средневекового китайского поэта, пожалуй. Он говорил: «Жизнь — бред, мир — балаган». Да так оно и было в середине этого бредового двадцатого века, который, слава Богу, кончается.

Иногда мне кажется, будто мне приснился сон — сбивчивый, со множеством разных лиц и событий. А теперь, пробудившись, вижу — многие исчезли, покинули меня — там, во сне… Но ведь что-то осталось. Да, осталось на холстах, картонках, на листах рукописей. Живой интерес к жизни разной, скорее — некрасивой и неправедной. Многоголосье города, затаённая во тьме Россия… Было страстное желанье выразить весь этот Божий мир по-своему, своими найденными средствами — пусть даже в диссонансах, не разрешающихся в гармонию… Гармония и одновременно внутренний разлад пришли потом. Но тогда ещё было некогда, ещё было рано, ещё империя давила всей своей мощью, потому мышцы по-бойцовски напрягались…

Да, а как же Лианозовская школа, Лианозовская группа? На две остановки ближе к Москве, чем Долгопрудная, в посёлке Лианозово, в бараке жил мой друг и художник Оскар Рабин со своей женой Валентиной Кропивницкой, зять Евгения Леонидовича. Я тогда вернулся из армии и снял комнату, чтобы быть рядом.

В Лианозово стали ездить многие в те 50–60-е годы — из Москвы, из Питера. Называйте всех художников и поэтов того периода (стоящих, конечно), начиная с Бродского, Битова и Зверева,— не ошибётесь. Примыкала к ним ещё и компания Хвостенко, и «васильевцы», в том числе и поэт Геннадий Айги. Дружили с нами и «сексуальные мистики», так именовала себя группа с Южинского переулка, где жил тогда их Учитель — Юрочка Мамлеев. Кружки пересекались и сливались. Но были особенно близкие, как поэт Ян Сатуповский, который однажды приехал в Лианозово, посмотрел картины Оскара, послушал наши стихи и так обрадовался, будто наконец нашёл близких родственников, которых искал всю жизнь. Помню экспрессивные холсты Калинина, Целкова, могучие скульптуры Эрнста Неизвестного… «Я список кораблей прочёл до половины…» Всё не назовешь, всего не упомнишь. Несмотря на пристальное внимание властей предержащих, круг рос и ширился. Обозначу, в общем, всё это так: школа была Евгения Кропивницкого, а группа Лианозовская, то есть московская.

Эдуард Лимонов

Эдуард Лимонов всегда был честолюбив и странен. Он был, если можно так выразиться, силён в своей слабости и последователен всю свою жизнь. Мне он напоминал героев Бальзака, Стендаля, этих молодых людей, приезжающих из провинции завоевать Париж. И что самое любопытное, ведь удалось, ведь завоевал… русскую словесность. И начинал тогда очень ярко, из стихов явственно выглядывала личность. (Г. С.)